Из первых

Виктор Гвоздицкий. Последние. – М.: Три квадрата, 2007. – 352 с.

Взяв в руки только что вышедшую книгу Виктора Гвоздицкого, невольно вспоминаешь цитату из «Гамлета» – про холодное, которое с поминок пошло на брачный стол. Здесь – наоборот. Книга, собранная к юбилею, к 55-летию замечательного актера, вышла к поминальному вечеру. Из того, чего не хотел автор, – фотографии его самого: рассказывают, будто бы Гвоздицкий хотел, чтобы в книге были только портреты героев. А герои книги – любимые актеры Гвоздицкого.

Он был актером (еще одна невольная и вновь перевранная цитата из «Гамлета», к слову, Гвоздицким так и не сыгранного, хотя, конечно, его роль: там, как известно, Гамлет говорит об отце – человек он был...), и, соответственно, ничто актерское не было ему чуждо, он ценил каждое доброе и особенно – квалифицированное, содержательное упоминание о себе, каждому, даже начинающему автору звонил, рассыпался в каких-то фантастических благодарностях. Но он как, пожалуй, не актер, а самый верный, восторженный зритель, поклонник, фанатически преданный театру, как человек одинокий (а это – о нем) – он мог любить и восхищаться другими актерами. Книга – о них, его любимых людях. Об учителе в Ярославском театральном училище Фирсе Ефимовиче Шишигине, о Юнгер, актрисе и музе Акимова, о Вячеславе Невинном, таком же, как он, – из провинциальных актеров, с тою выучкой, о жене Невинного, замечательной актрисе Нине Гуляевой... О «Катевасильевой», которую так называл, – как понятие, как название цветка, о Костолевском, Кашпуре. Даже о партнерах он умеет писать так, будто бы смотрит на них снизу, из зала и – благоговея.

О себе – немного и нехорошо. Не знаю, в каких отношениях состоял Гвоздицкий с религией, вероятно, как актер и человек нервный в непростых, но к слову он относится как к высшей инстанции (относился, наверное, надо сказать, но поскольку текст – вот он, лежит, красиво сверстанный, изданный в твердой обложке, то – относится, так, в настоящем времени).

Наверное, надо сказать, что это проза. Род графомании, каких-то заметок на полях собственной своей жизни, увы, такой короткой. Заметок, складывающихся в сюжет, который автор несколько высокопарно назвал «Последние». Да, как ни грустно, это так – последние, причем в это понятие Гвоздицкий вкладывает не талант. Нет. Воспитанник провинциальной и старейшей ярославской театральной школы, он – как Несчастливцев или Счастливцев – в собратьях по цеху выше всего ставит ремесло. И в этом смысле – как носителей ремесла, умений – называет эту когорту, артель (слово, высоко ценимое другим лицедеем, Сергеем Юрским) «Последние». М-да – ЗАО «Последние». Что-то в этом роде.

Нежность – еще одно качество, отличающее поспешную (потому что сложенную из беглых, мгновенных заметок-кадров), но выверенную, то есть впоследствии сложносочиненную речь Гвоздицкого, – такая, что тепло и сейчас, со страниц книги чувствуется. К первым учителям, к тем, с кем прошла вся его жизнь, в которой он успел сменить около десятка театров... Странник, кочевник – кажется, и в этом отразилась провинциальная – старинная – школа, которая подразумевала путешествия из Керчи в Вологду и обратно. Рига, Ленинград, Москва, и последняя точка – Санкт-Петербург... Про школу – почти в каждом портрете, потому что это очень важно. Важно не вообще, а для них, для п о с -л е д н и х. Еще, например, он может вспомнить такое слово – «отделка» (как отделка стен или квартир). Ну кто сегодня думает об отделке. Они – думают, а он – и в этом смысле он, конечно, тоже последний – способен заметить и оценить эту самую отделку роли.

Сам изживавший актерское, нехорошее в себе, мучимый этим, он и в других скорее с восхищением, чем с завистью, отмечает это как одно из высших проявлений таланта – в Ислентьевой, в Янушкевиче... Александра Ислентьева – кажется, с нею он прошел от первой и почти до последней роли. Человеческое, которое важнее актерского, человеческое – как суть. Актеры, которые не похожи на актеров и от этого – не меньше, не хуже, чем актеры-актеры.