Увидеть лето на земле

Не кажется ли вам (мне кажется), что все русские книги стихов делятся на летние и зимние, лиственные и снежные, на те, что текут, извилистые в брызгах, и те, что твердо напряглись подо льдом?

В любом случае самая летняя поэтическая книга в России ХХ столетия - это, конечно, "Сестра моя - жизнь" Пастернака. Каждое лето праздно перечитываю ее заново и диву даюсь: она "грандиозней святого Писанья", да-да, по-прежнему - дрожжи и бродило для всякого забредшего в нее духа.

Мой друг, ты спросишь,
кто велит,
Чтоб жглась юродивого речь?
В природе лип, в природе
плит,
В природе лета было жечь.

В этой книге, созданной как роман в главах, удивительно - все. Она выросла на полях ученья Франциска Ассизского, она расцветила новыми, российскими красками его учение о родстве и состраданье ко всему сущему. Название - кивок Верлену, сказавшему: "Жизнь некрасива, но она твоя сестра" (когда припечет, успешно утешаю себя этой истиной). Эпиграф из австрийца-романтика Ленау: "Бушует лес, по небу пролетают грозовые тучи, когда в движенье бури мне видятся твои девичьи черты┘" Посвящение - Лермонтову, именно не памяти, а как живому. "┘Кем он был для меня летом 1917 года? - писал Пастернак лет сорок спустя своему переводчику. - Олицетворением творческого поиска и откровения, двигателем повседневного творческого постижения жизни".

Открывается "Сестра┘" стихотворением "Памяти Демона" - тут уже кивок Врубелю, чьи иллюстрации к лермонтовской поэме оказали на Пастернака не меньшее влияние (он сам признавался), чем Евангелие и пророки.

"Лето 1917 года" - не дата (стихи книги писались еще и потом года два). Это - подзаголовок. "Я видел лето на земле, - сообщал Пастернак в "Охранной грамоте", - как бы не узнававшее себя, естественное и доисторическое, как в откровенье. Я оставил о нем книгу. В ней я выразил все, что можно узнать о революции самого небывалого и неуловимого".

Одно из самых употребительных в лексиконе этой книги слов - "ночь": поэт жил в ту пору прогулками во мгле со своей возлюбленной Еленой Виноград: "Из ночи в ночь валандавшись, / горьмя горит душа┘"

Здесь не просто переизбыток цветов и кустов, деревьев и трав, листвы и хвои с шишками - они названы десятками точных ботанических имен: клевер, малинник, жасмин, сосны, репейник, ивы, ромашки, мальвы, смородина, бархатцы, черника, лилии, лопухи, хвощ, тростник┘ "Был мак, как обморок, глубок"; "намокшая воробышком сиреневая ветвь"; "веток кудрявый девичник" - метафоры закручиваются в волшебные узлы, любовь и тревога бегут вперегонки, еще молодая личность поэта не помещается в отпущенные ей земные рамки. Потому и пейзаж в этой книге уравнен с ходом истории - меж ними колышется Божья воля и интуиция гениального поэта:

┘Так пахла пыль. Так пах
бурьян.
И, если разобраться,
Так пахли прописи дворян
О равенстве и братстве┘

Даже не понимаю: как он физически выдержал такой мощный накат чувств и предчувствий?

А поздней осенью - после счастливейшего пастернаковского лета - грянуло сами знаете что.