Сергей Шулаков Недим Гюрсель. Завоеватель. Пер. с турецкого М.Букуловой.
– М.: ОГИ, 2012. – 352 с.
Для своей книги турецкий писатель Недим Гюрсель выбрал эпиграф из Пруста: «И Сван почувствовал сердечную симпатию к Мехмеду II, чей портрет кисти Беллини он так любил…» По Прусту, симпатия Свана родилась из-за эпизода, когда Мехмед зарезал одну из своих жен, в которую влюбился, – чтобы обрести свободу духа. «Много месяцев подряд я каждый день вставал ни свет ни заря. Чтобы писать». Автор явно желает приблизиться к Прусту с поисками своего потраченного времени. Повествование неторопливо, полно психологических отступлений, описаний старого дома близ Стамбула, вод Босфора и влачащихся по ним кораблей… Главы предваряются отрывками из исторических хроник – довольно известных, как, например, «Сказания о деяниях Османов».
Постепенно приоткрыв роскошные, пестрые покровы, составляющие композицию, можно понять, что повествование скорее не о личности Мехмеда II Завоевателя, а о падении Константинополя. Готовность без всякого предубеждения насладиться плавным текстом бесцеремонно прерывается отвратительными сценами. Гюрсель живописует сцены казни европейцев, в такие моменты вовсе не желая походить на Пруста. «Риццо хотел перекреститься, но он вспомнил, что руки у него связаны… В этот самый миг султанские охранники вставили в него кол», – и далее на полторы страницы. Гомоэротическая сцена, данная в рассказе пленного венецианского юноши, обращенного в ислам и взятого Мехмедом в свой походный шатер для поругания, тоже длинна. Пруст, помнится, подробностями не увлекался.
Экскурсы в более раннюю историю полны религиозных славословий, как если бы какой-нибудь из наших исторических романистов начинал главы с «алилуйа». И это сошло бы за попытку стилизации традиции, если бы почтенный Недим Гюрсель не вступал в опасную полемику на религиозном поле. Повинуясь авторскому замыслу, юный венецианский вероотступник выводит в дневнике: «Когда пишу имя (девы) Марии, рука моя дрожит. Я уже не верю в то, что она была матерью Бога». Последующие рассуждения невозможно цитировать в газете, ибо они доходят до прямого богохульства, разжигания религиозной вражды и прочее.
«Я вовсе не горю желанием убивать Николо, – сообщает автор, – в пору весны его жизни, да еще и теперь, когда он близок к своей заветной мечте. Речь идет, конечно, о женщине – первой в его жизни, и он жаждет овладеть ею против ее воли, силой. Он уподобил белое женское тело – Византии, вбил себе в голову, что, взяв одну, возьмет и другую». Замысел поверхностный, однако психологически сравнительно достоверный, но он не объясняет жгучего желания самого Гюрселя высказаться о догматах христианства, уподобляя не хочется писать что – чему.
 Восток бывает обманчивым. Иван Айвазовский. Набережная восточного города. 1852. Омский областной музей изобразительных искусств им.М.А. Врубеля |
Уходя от изложения исторических событий, Гюрсель приближается даже не к экзистенции, а к непонятному кокетству. «Все это я не буду здесь подробно описывать. Моей целью было составить длинное предложение, не более того» – на странице 283; «Я не мог увязать между собой главы и выдержать текст в едином стиле…» – на странице 291, и чем ближе к финалу, тем чаще. Сочувствуем автору – его оценки верны.
Султан Мехмед чувствует то отчаяние, то снова надежду, наконец, берет Константинополь, а в доме писателя, сочиняющего о нем роман, появляется девушка, которую разыскивает контрразведка на предмет ее активного участия в оппозиции – можно предположить, что речь «в настоящем» идет о 70-х годах XX века, когда к власти в Турции пришли военные. Повествование сначала сводится к борьбе султана в голове или с возлюбленной в постели. А потом наполняется сексуальными сценами, страхами и галлюцинациями, и в конце концов удаляется от Мехмеда с тем, чтобы более к нему не вернуться.
Конечно, мы с нашим литературным наследием, с «молодыми» авторами, такими как Садулаев, Абузяров и другими, эксплуатирующими мусульманскую тему, могли бы безболезненно обойтись без переводов современных восточных писателей. Однако их произведения любопытны в смысле целостности картины.
