Где сидит паук?

Мерси Шелли. Паутина. - СПб., Амфора, 2002, 437 с.

В первые этот роман был читан давно, в странное время, когда вся страна веселилась, как перед пьяной дракой. Тогда его читали с экрана. А потом он оброс весьма неинтересной историей конфронтации автора и "истеблишмента фантастического сообщества", возникла и невнятная история с ленинградским мордобоем с его участием, который то ли был, то ли его не было, то ли он шубу украл, то ли у него украли. Было понятно, что из высших соображений разнесли половину города и отгрызенные головы висели на решетке Летнего сада. Так начались в этой чаще какие-то ворота Расемон. Это напоминало историю Вознесенского и Битова из знаменитого довлатовского анекдота. Но об этом, как и о раскрытиии псевдонима, мы говорить не будем. Жизненный опыт мне подсказывает, что, если есть какие-то клановые разборки, надо стоять на чьей-то стороне, иначе как неприсоединившемуся наваляют тебе по самое не балуйся. Я помнил, что еще автор "Паутины" утверждает вполне здравую мысль о кризисе советско-российской научной фантастики.

Действительно, в России есть какие-никакие авторы фэнтези, есть крепкие романы в стиле альтернативной истории, есть, наконец, юмористическая фантастика. Но с научной - проблема. Ведь под ней понимается как раз тот текст, что вносит в мир научный кунштюк, а потом все зависит уже от таланта автора. Образец научной, или научно-философской фантастики, - работы Лема или роман Стругацких, где с учеными воюет Второе начало термодинамики.

"Паутина" наново читалась мной, будто зрителем боксерского матча, который наблюдает странного человека рядом с рингом. Человек уже в боксерских трусах, в перчатках и ехидно комментирует тех, кто мутузит друг друга на ринге. Сейчас, думает зритель, он полезет через канаты и всех положит. И вот, ставя себя на место автора, я думаю - написал бы я, условный писатель Битов, первый в России роман, построенный на сетевой теме, обосновал бы свои взгляды на проблему - и тут, откуда ни возьмись, приходит Вознесенский и ну печь, быстро, как блины, романы про то же самое. А ведь на вопрос "кто у нас тут главный по киберпанку?" орава народу отвечает хором: "Главный по киберпанку у нас писатель Лукьяненко". Измутузил бы конкурента вконец.

Однажды я попал на какую-то Православную конференцию по интернету. Вышел там на трибуну какой-то толстяк и сказал, что, дескать, недаром интернет называется паутиной. "И нам, православным, нужно искать то место, где сидит паук", - завершил он свою мысль.

Эту историю надо было бы вынести в эпиграф. Дело в том, что в первенствах сеть уравнивает всех - в том числе и литературу. Споры об отцах-основателях, о приоритете бессмысленны, точно так же как поиски паука. Так же как и в современном спорте - ресурсы человеческого тела исчерпаны, но сформировался многомиллиардный рынок, животная масса зрителей и потребителей. Вырваться на полкорпуса вперед нельзя, а игры превратились в битву анализов и схватку фармакологов. В массовых жанрах это виднее.

Состояние со сравнением текстов, претендующих на популярность, такое же. Их обводы похожи, как силуэты истребителей разных стран. Тексты получают олимпийские титулы за счет пиарщиков-аптекарей и правильно ориентированных судей сотен конкурсов.

Но это еще не все - удивительно, но между романами условного Шелли и вполне реального Лукьяненко есть еще и другая связь. Есть несколько формальных признаков нашей современной фантастики - во-первых, это введение в текст персонажей из окружения писателя. Среда фантастики корпоративна, все на виду, и вот, с чуть измененными именами, люди из тусовки шастают по страницам. Этим грешат все, это стилевой признак. Но и "Паутина" наполнена тем же цитированием чужих судеб - такими же персонажами, только из другой тусовки. Выбегалло там и пробегалло все значимые персонажи русской сети, да и сам Алексей Андреев, выскочив из романа, как чертик из табакерки, что-то говорит про нелюбимого успешного писателя Лукьяненко - будто Катон Старший про Карфаген.

Между тем упоминание узко известных персонажей превращает литературу в ребус-капустник. Ребус есть, есть игра в угадайку, а литературы нет┘

Второе обстоятельство успешной российской фантастики - это расслабленный герой-мужчина, с которым хорошо себя индетифицировать читателю. Спаситель человечества должен проснуться с похмелья небритым и унылым. Жена ушла, машину украли, голова болит, но - чу! - телефонный звонок. Чу, загремели раскаты дальних разрывов глухих, там, среди Желтого моря, вьется Андреевский стяг, бьется с неравною силой гордый красавец "Варяг". В качестве бонуса к выполненной задаче мирового спасения на героя сваливается еще и сексуальное удовлетворение. Это канва большей части боевиков - а точно чувствующий стиль времени Сергей Лукьяненко каждый раз точно попадает в цель, производя этих персонажей.

Среди популярной литературы есть еще более интересный пример. Настоящего современного героя, с характерной расслабленностью на русский коммерческий рынок поставил Мураками. Мураками очень нравился оттого, что герои этого японца и были расслабленными людьми средних лет. Мураками кокетничал своим одиночеством и расслабленностью - жена-ушла-с-работой-проблемы-машину-сперли. Мода на Мураками ширилась - безотносительно высокому качеству его текстов. Он реализовывал японский вариант сюжета про Ивана-дурака, спящего за печкой, но которому наконец подвалило, которым заинтересовалось мироздание. В России Мураками стал особенно популярен потому еще, что понятия сентиментального стиля у нас не было - с тех пор как ушла мода на Ремарка и Хэмингуэя. И тут выходит самое странное: этот расслабленный герой одинаков здесь и там, что в мировых бестселлерах, что у Лукьяненко, что в романе "Паутина". И автор "Паутины" напрасно ругает Лукьяненко - их тексты вполне комплиментарны.

Лабиринт, в который попадает главный герой "Паутины", зеркально повторяет историю давней повести Александра Кабакова "Невозвращенец" - тоже человек в годах, та же невнятная личная жизнь, гуманитарное прошлое. Да и все реалии будущей жизни оттуда - весь этот "святназ"-спецназ, что ходит по электричкам с автоматами в форме креста. Механизм этого оксюморона был отточен еще в конце восьмидесятых Кабаковым. Эта игра с близким будущим довольно проста, до обидного незатейлива, но действует безотказно.

Тут же парад цитат - одна из центральных, распитие сувенирных бутылочек с водками и виски на шахматной доске, взята у Грэма Грина. А вот, собственно, сети в романе нет. При всем частом ее упоминании - ну, есть голографическая мебель, есть щуп, который входит в интернет даже по водопроводной трубе, - но все это вроде задника, фона повествования.

Понятно, что "Паутина" написана еще тогда, когда станция "Мир" только скорбно зависла на орбите, еще только готовясь к водным процедурам, когда 9.11 было бессмысленным сочетанием. Но изменение скорости и запаха времени не объясняет литературных проблем. Не объясняет повалившийся в ничто финал "Паутины", когда вдруг все происходившее - окончание вставного рассказа, сюжет основного романа - оказалось не то сном, не то видением. Появились какая-то девушка, собака┘ Умные люди мне замечают, что концовка написана в виде коана, который каждый решает по-своему и налицо аналогия с хайку. Но хоть потерю темпа повествования, неясность и скомканность - все это можно объяснить творческим замыслом, но это не объясняет проблем с языком.

В интересном, но начавшем забываться романе Вадима Кожевникова "Щит и меч" есть такой эпизод: героя допрашивает эсэсовец, переодетый "типичным особистом": "Один из этих людей беспрестанно, как заведенный, тщательно ругался матом. Другие обменивались негромкими и короткими фразами, подкрепляя их указующими жестами, словно не были уверены, что их слова можно понять". Люди сети в "Паутине" беспрестанно, как заведенные, говорят так: "Я-то имел в виду секретную варежку, с которой шишки из MS колдуют. Она тоже называется пауа┘ Короче, духогонка по-нашему. На пиджаковском языке - бизнес-оганайзер для внутреннего пользования. Очень толковая штука. Сама строит оптимальную визуализацию задачи на основе ваших данных и собственных изысканий по Сетке┘" И лучше б они не шутили так, как шутят: "Когда я заказал бармену эту смесь, он уставился на меня, как баран на нового Гейтса". Герои унылой чередой резонеров рассказывают какие-то новости, а мне хочется понять - зачем они так. Если вытащить на свет Божий письмо какого-то программиста, то можно найти в нем и более причудливый сленг. Но подлинность бывает разная - есть журналистская, а есть и литературная.

И создается впечатление, что автор - единственная оппозиция монопольному сообществу фантастов.

А оппозиция - дело хорошее, необходимое.