Таинственные страшилки из Японии

Японист Евгений Штейнер рассказывал страшные истории о японской нечисти. Фото Марианны Власовой

В конце прошлого года вышла в свет книга «Ёкаи. Сверхъестественные существа в японской культуре» (см. статью об этой книге здесь), которую подготовил к печати Евгений ШТЕЙНЕР. О японском бестиарии, природе ёкаев, потусторонних мирах и многом другом с ним побеседовала Марианна ВЛАСОВА.

– Евгений Семенович, как вы определите жанр вашей книги? Зачем вы ее писали?

– В японской культуре – фольклоре, мифологии, литературе и искусстве – существует великое множество сверхъестественных существ и феноменов: демонов, привидений, духов, бесов, леших, водяных и т.п. Они не только остаются живыми в массовом народном сознании, но и являются героями популярных историй в манга, анимэ и всяких прочих страшилках как в самой Японии, так и за ее пределами. Мне показалось интересным вскрыть истоки такой любви японцев к нечистой силе, показать место этих верований в повседневной жизни и попытаться понять, как вера в страшную чертовщину помогает японцам в самых разных житейских или трудных исторических ситуациях. Чтобы быть по возможности объективным, я не стал описывать тех персонажей, про коих я уже многое знал (например, барсука-тануки или лисицу-кицунэ), и не писать про тех, кто мне не нравился или про кого я толком не знал. Вместо этого я решил систематически описать по возможности всех персонажей японской демонологии, взяв за основу памятники классического жанра японского искусства «Ночное шествие сотен демонов». В наиболее полном виде эти демоны были представлены в энциклопедическом труде художника по имени Торияма Сэкиэн (1712–1788), который нарисовал практически весь японский бестиарий в четырех томах (каждый из них в трех книгах). На каждой странице книг Сэкиэна было большое изображение персонажа с коротким пояснительным текстом. Впрочем, эти пояснения нередко носят весьма загадочный характер для современного читателя (даже самих японцев). Поэтому мне пришлось изрядно потрудиться, переводя эти его пояснения и давая комментарии к ним и самим картинкам. Кроме того, я описывал каждого персонажа на основе того, что о нем известно из старинных легенд или древних хроник, предлагал в некоторых случаях наиболее правдоподобные естественно-научные интерпретации (например, о реальных источниках света в случае каких-нибудь «бесовских огней»), а также проводил параллели со сходными образами из других культур. В итоге это определило структуру книги: мое историко-культурологическое введение, картинки Сэкиэна и, для сравнения, изображения того же персонажа другими японскими художниками, переводы текстов Сэкиэна, комментарии к его текстам и самим изображениям и, наконец, мое собственное описание-исследование этого ёкая. (Ёкай – это собирательное наименование для всяких чертей и бесов).

– А можно сказать, что в японской культуре нет разделения на два мира – потусторонний и обычный для людей?

– Да, это взаимопроницаемые миры. То есть подземного мира, как в славянской или христианской мифологии, где есть ад или рай, у японцев практически нет. Впрочем, в буддизме (пришедшем с континента) есть, но в народной японской мифологии все это рядом. Сделай шаг – и ты уже в ином мире.

– Во введении к книге вы начинаете с цитаты: «Все живое поет свою песню», – писал в предисловии к «Собранию старых и новых песен» (Кокинсю, 905 год) поэт Ки-но Цураюки». Потом объясняете суть термина «ёкай» и его китайское происхождение от «яогуай». В чем принципиальное отличие от прототипа?

– Слово «ёкай» – это японское произношение китайского «яогуай». Японцы заимствовали из Китая очень много всего, включая и мифологические представления, и разного рода бестиарий, и всякого рода сверхъестественных существ. Но японцы всегда больше любили визуальное искусство, то есть рисовать картинки, чем писать какие-то тексты. А китайские графические прототипы японцы выражали более художественно, как-то меняли и дополняли их на свой лад. Поэтому в мире все знают про ёкаев и мало кто про яогуаев.

– Вы тонко разграничиваете термины «ёкай» и «мононокэ», указывая, что последнее – не просто «странные вещи».

– Нет, мононокэ – это разновидность ёкаев. И в то же время это общее название для разного рода духов, которые живут в разных местах. Ёкаи – «зонтичный» термин, обозначающий всю нечистую, а иногда и благодетельную силу. А мононокэ – большая группа внутри них. Вспомните «Принцессу Мононокэ» у Хаяо Миядзакэ.

– Влияло ли присутствие демонов на повседневную жизнь людей?

– Конечно. Например, дровосекам или охотникам приходилось учитывать, что в горах опасно. А все опасности объяснялись воздействием разного рода потусторонних сил, которые нужно было как-то задабривать. Это свойственно для всех народов: если люди не могли что-то объяснить с научной точки зрения, то ссылались на вмешательство нечистой силы. У японцев это не отдельные суеверия, не пережитки прошлого, а их реальность, живая традиция.

– В книге выделена отдельная группа оборотней – бакэмэно. Чем эти представления об оборотнях (тануки, кицунэ) отличаются от европейских и почему их называют «достопочтенными»? Это ирония или отражение какого-то особого статуса?

– Японцы – вежливый народ. И в языке у них очень много специальных словечек, приставок или суффиксов, которые показывают уважение, почтение к собеседнику. Например, «Ямамото-сан», без -сан (san) это будет звучать грубо, еще более уважительное – сама (sama) и так далее. В «о-бакэ» – «о» – это тоже уважительный префикс, «достопочтенный оборотень», чтобы не напакостили, чтобы они не обиделись, на всякий случай лучше с ними разговаривать вежливо.

– Вы говорите об анимизме как об основе. Как уживались в одном мировоззренческом анимистическом восприятие, например, «живого камня» и сложная буддийская иерархия демонов-они? Не возникало ли противоречий между синтоистским одушевлением вещи и буддийским представлением о ней как о чем-то иллюзорном?

– Да, первоначально было большое противоречие, ведь когда буддизм пришел в Древнюю Японию, она была не столь в философском и культурном плане продвинута, как Древняя Индия или Китай. Японцы были молодым народом и ничего этого практически не знали. Буддизму пришлось приспособиться. Была выработана такая теория, согласно которой японские божества и духи (ками) – это те же самые Будды, святые, которые приняли специфический облик на японской земле.

Произошла амальгама, слияние двух совершенно разных религий, и по сей день в Японии они уживаются мирно друг с другом, и каждый японец считает себя и буддистом, и синтоистом. Соответственно многие персонажи из японской демонологии были инкорпорированы в буддийский пантеон и наоборот.

Например, в моей книге есть демоны – они категории расэцу, которые могут сопоставляться с буддийскими демонами «ракшас» на санскрите. Это были злые монстры, которые уверовали в слово Будды и служат охранниками. То есть у них остались их клыки, мускулы, свирепый нрав, но они воюют с врагами буддизма. В Японии они сочетаются с демонами-они.

– Связывая древние хроники и аниме Миядзаки, вы показываете живучесть этих образов. Что, на ваш взгляд, является неразрушимым ядром концепта ёкая, который позволяет ему быть актуальным и в XXI веке?

– Это ядро связано с анимизмом, а точнее, с представлением о том, что все, что существует, имеет свою душу. Есть много легенд в Японии о живых камнях, о плачущих камнях, горах, водопадах или даже предметах домашней утвари и тому подобных вещах, которые представляют собой как бы живое существо. Такой пан-анимизм, когда все сущее, природа, дышит и может вступать во взаимодействие с миром людей.

– В чем особенности перевода иерографического текста?

– В том, что его можно переводить разными способами. У одного иероглифа, в отличие от простого западного слова, обычно много значений. Поэтому где-то в своих переводах я допускал вольность, которая оправдана тем, что, глубоко исследуя контекст, я предлагал новые прочтения. Перевод с китайского, с японского невозможно сделать слово в слово, это всегда интерпретация.

– Вы описываете два ключевых принципа Сэкиэна: показывать главное почти незаметно и через юмор, нейтрализующий страх. Как эти принципы соотносятся? Не противоречит ли юмористическая подача скрытому смыслу, требующему вглядывания?

– Никакого противоречия не вижу. Это разные вещи, которые могут как-то пересекаться. Главное показывается через маленькое и мелкие детали второго плана. Это в принципе свойственно японскому искусству.

А вот у Сэкиэна в его бестиарии очень много смешных персонажей. А смеяться над страшным и неизвестным – это способ перестать бояться и в итоге победить это.

И это действительно не только для Японии. Если относиться с юмором к переживаемым тяготам, то становится легче. У японцев такой специфический юмор очень развит. Они могут осмеять решительно все – власти неправедные или какие-то физиологические проявления организма. Несмотря на всю японскую утонченность, например, они плачут над лепестками сакуры и в то же время очень любят неприличный юмор ниже пояса. Это, думаю, помогает им выжить.

– Что для вас стало открытием в мире ёкаев?

– Их многообразие. Ёкаи действительно вездесущи, и обилие юмористических персонажей, которые могут быть и страшненькими, и отвратительными. Например, ёкай Хёсубэ или «банно-туалетный вонючка».

– Почему именно японские монстры обрели такую глобальную популярность, опередив, например, персонажей славянской, европейской традиции, демонологии? В чем секрет их международной привлекательности?

– Думаю, это часть общей привлекательности Японии, начиная с гравюры Хокусая и других, которая произвела фурор и переворот в европейском искусстве во второй половине XIX века. Потом их кухня пришла на Запад. Я еще застал то время, в начале 90-х, когда западному человеку в Нью-Йорке невозможно было себе представить взять в рот ломтик сырой рыбы. Но прошло всего несколько лет – и началась безумная мода на суси (часто – псевдо-суси). Япония очень хорошо умеет подавать свои культурные достижения. Это ее великая soft power, мягкая сила.

Кроме того, японцы сохраняют актуальность своих традиций. Многим ёкаям более тысячи лет, и их до сих пор рисуют, о них передают легенды.

И безусловно, визуальная сторона бестиариев в мифологии других стран развита намного меньше. Мифология постантичных европейских народов, в том числе славянская мифология, практически не оставила ничего в виде визуального наследия. Как мы можем представить Бабу-ягу? По лубкам XIX века или рисункам Билибина и Васнецова разве что. А в Японии пусть не все, но многие ёкаи имеют многовековую иконографическую традицию. И они остаются в контексте культуры, там никогда ничего не умирает.