Стикс, Коцит и Ахеронт

Не всякий удостоился беседы с великим рапсодом. Адольф Вильям Бугро. Гомер с проводником. 1874. Художественный музей, Милуоки

Один из самых известных современных поэтов Александр Кушнер собрал под одной обложкой свои стихи разных лет, так или иначе связанные с античной тематикой. Так или иначе – потому что привязка порой очень отдаленна и условна (как, например, в стихотворении «Вижу, вижу спозаранку», полностью относящемуся к «петербургскому тексту», в котором среди каналов и речек Петербурга в конце появляются «Стикс, Коцит и Ахеронт». И это пример отнюдь не единичный).

Кушнер встраивает самого себя – и в предисловии, и в завершающем книгу большом и не вполне внятном эссе «С Гомером долго ты беседовал один…» – в традицию обращения русских поэтов к античной тематике, при этом отказывая в подобной же преемственности большей части («за редкими исключениями» – к примеру, Алексея Пурина) современной поэзии, которой, будто бы увлекшейся взятым в кавычки «новаторством», «Аполлон или Овидий… ни к чему».

Это откровенно несправедливое мнение – вспомним Игоря Вишневецкого или Полину Барскову, Сергея Завьялова или Всеволода Зельченко, Максима Амелина или Андрея Таврова, – знак не только безразличия или даже неприязни Кушнера по отношению к новейшим поэтическим фактам. Дело здесь, думается, в ином. В свое время покойный Виктор Кривулин говорил в интервью Владислава Кулакова: «Позиция Кушнера – это позиция культурного балансирования». Михаил Эпштейн, в сущности, говорит о том же, причем более чем сочувственно: «…Александр Кушнер – поэт необычайного дарования, но расположенного в средней ценностной зоне. Для него нет знакового кода в русской культуре».

Александр Кушнер. Античные мотивы. – СПб.: ООО «Союз писателей Санкт-Петербурга»/ Геликон Плюс, 2014. – 160 с.

Именно нейтральность, склонность к умеренным проявлениям чувства, умеренным идеям делают Кушнера фигурой действительно уникальной, но и перпендикулярной большей части живых движений в новой и новейшей поэзии. Даже известные кушнеровские строки, пусть и звучащие чуть ли не автопародийно (думается, вполне сознательно), предлагают последовательно гармоническое представление о мире метафизики и трансценденции (будто бы античность была последних лишена): «Греческую мифологию/ Больше Библии люблю,/ Детскость, дерзость, демагогию,/ Верность морю, кораблю…» И в конце стихотворения: «И насколько ж ближе внятная/ Страсть влюбленного стиха,/ Чем идея неопрятная/ Первородного греха». Это вполне возможная картина мира, не хотелось бы только абсолютизировать ее, канонизировать как образец прекрасного.