Славянский распаренный бык

И шея лиловая бычья надрезана белой каймой. Валентин Серов. Похищение Европы. 1910. ГТГ

В книге Юрия Влодова (1932–2009), неоднозначного трагического поэта, творчество которого на протяжении долгих лет было известно лишь узкому кругу читателей (а между тем его отмечал Борис Пастернак), собраны стихи о войне. Выход книги приурочен к 70-летию Победы. Как писала в «НГ-EL» вдова поэта Людмила Осокина: «Влодов, конечно же, не воевал, поскольку в годы войны был еще подростком, но тем не менее войну он видел, он попал с матерью в оккупацию в Харькове, потом они эвакуировались в Сибирь. Он был ребенком войны, она изломала всю его последующую жизнь, всю его судьбу». Ярко, остро и лаконично можно об этом прочесть в первом же стихотворении сборника: «Война распяла детство,/ Оставила наследство:/ Скупую емкость фраз,/ Почти звериный глаз,/ Сверхбдительный рассудок,/ Отравленный желудок,/ Горячий камень сердца/ И дух единоверца.../ И нет моей вины,/ Что я – поэт войны!» И Влодов действительно поэт войны. Достаточно послушать, какая горькая оголенная правда войны звучит в его строках: «Бьет из пушки профессор физмата,/ Как заправский какой душегуб,/ И невинное облачко мата/ С черно-белых срывается губ./ Орудийная смолкнет болтанка,/ И оттают – потом, по весне –/ Мертвый след непомерного танка/ И лучистый околыш пенсне». Правдиво, жестко, лаконично. Скупой и точный поэтический концентрат истории.

Юрий Влодов. Летопись. – М.: Время, 2015. – 128 с. (Поэтическая библиотека)

Людмила Осокина отмечает стихотворение «Жуков». И, пожалуй, лучше, чем критик Евгений Сидоров, слова которого она приводит, об этой вещи не скажешь: «Поздно, только что, близко, в лоб столкнулся со стихами Юрия Влодова. Неизвестными диссидентскими афоризмами из подполья хорош он. А стиховой отвагой, как вот в этом портрете маршала Жукова на фоне поверженного Берлина: «Хмелеет в припадке величья,/ От славы – глухой и немой,/ И шея – лиловая, бычья –/ Надрезана белой каймой./ В гранитные латы его бы,/ Чтоб в камне остыл, пообвык!/ Хмельной похититель Европы! –/ Славянский распаренный бык!» Поступь стиха напоминает лермонтовский «Воздушный корабль», тут же след знаменитого античного мифа. Но какая своя, влодовская живопись, каков образ русского беспощадного Бонапарта, в котором сквозь крестьянскую плоть вдруг оживают дух гулевого боярства и тучная, нерассуждающая стать истории! Хорошо, ничего не скажешь. И как бы ответ (вровень) известному стихотворению И. Бродского». Нельзя не согласиться, что в каждом образе, зарисовке (а цитировать хочется каждое стихотворение!) прорастают богатырская мощь, душевность, трогательная угловатость русского народа: «…И с боем взяли тот музей,/ События круша!../ А дальше что? – Толпись, глазей,/ Коль в сердце есть душа…/ Фигурный стол. Резной диван/ Облезлый клавесин…/ Запоминай, солдат Иван,/ Ткачихи Клавы сын!» Не случаен в книге раздел «Портреты» (Исторические зарисовки)», где собраны, портреты царей, полководцев, поэтов и прозаиков: осмысление войны приходит, когда поэт пропускает историю сквозь себя, влезая в шкуру ее персонажей: «В двери – скреб-скреб... В окна – тук-тук:/ – Лев Николаевич! К заутрене не пройдете?../ Вскочил голиком и гаркнул, как мощный петух:/ – Да сгинь ваша церква в коровьем помете!/ В ханжеском храме молитву гнусят назубок…/ Поп с похмела изрыгает акустику чрева…/ А в графьей каморе двое – Толстой и Бог, –/ Оба босые, всклокоченные от гнева!..»