Виктор Широков  |
| Андрей Коровин.
Детские преступления. – М.: Воймега, 2015. – 60 с. |
40 стихотворений, образовавших эту новую книгу Андрея Коровина, автора шести поэтических книг, руководителя Международного культурного проекта «Волошинский сентябрь», литературного салона в музее-театре «Булгаковский дом» (Москва), разделен на два равноценных цикла «Переизбыток любви» и «Жертвоприношение».
Первый связан с детством, с Тулой, с Москвой, с отзвуками болящей генной памяти. Поэт Светлана Кекова, анонсируя сборник, точно заметила, что автору дана способность прикоснуться памятью к парадизу детства, воскресить в стихах то блаженное состояние, когда весь мир ощущается как «переизбыток любви». И даже детские преступления легки, краткосрочны и не отяжеляют сегодняшних воспоминаний:
как мир наш подноженный
хрупок
и сколько ж ты душ погубил
личинок пиявок скорлупок
покуда
ты маленьким был
Второй цикл скорее ориентирован на юг, на Киев, на Крым. Поэт Юрий Кублановский отметил деятельность Коровина, связанную с Волошинским фестивалем, Коктебелем и Крымом. Завершает отзыв сентенция, что поэзия лечит исторические раны и утишает смятенный дух. Возможно, вот эти строки в подтверждение:
не о Лете письмо
у реки постороннее имя
не о городе павшем
четыре столетья назад
мы очнулись в случайное время
мы стали родными
и увидели свет
словно небо очистило взгляд
Если подыскивать для лирики Андрея Коровина другие уподобления, то, наверное, это акварели. Чистые цвета, иногда водные потеки, жизнерадостные восклицания. Впрочем, автор пишет без знаков препинания, за редким исключением (я обнаружил только два стихотворения, выпадающие из общего потока).
И так же неожиданно возникают на фоне всеобщего благополучия совсем другие стихи совсем о другом. Чаще они посвящены памяти друзей и близких, иногда прорастают в далекие времена, такие как «Осень в Ясной», «Слуцкий в Туле» и «Омская зима»; и тогда вдруг понимаешь отсылку к жертвоприношению, шорох смерти за ближним углом и, увы, только кажущееся благополучие
А когда человек умирает, уже не важны внешние успехи, и тогда правомерно возникает
этот странный поход
в никуда
этот поющий в черепе голод
эта талая злая вода
этот сердце сжимающий
холод
И кажущесть удавшейся жизни примиряет автора с беличьей сноровкой нутрии колеса-клетки, читателя – с хорохорством автора, а всех нас вместе – с неумолимым скрежетанием ползущего конвейера повседневного существования:
все что снилось тебе человеку
погружается в общую рану
общей памяти общего дела
одного бесконечного тела
всё что мы не сказали
друг другу
разлетится бессмертием
в угле
Оптимистический все-таки прогноз.
