Алексей Белов
|
|
Анастасия Зубковская. Естественная религия: Религиозные верования и практики в эволюционной истории человека. – М.: Новое литературное обозрение, 2025, – 200 с. (Серия Studia religiosa). |
Автор отмечает, что ее оптика – натуралистическая, одна из научных религиоведческих теорий, появившихся на рубеже тысячелетий наряду с другими подходами. А именно: «Религия – часть человеческой природы, которая формируется в результате биологической и культурной эволюции». И берется за неблагодарное и почти заведомо обреченное дело – определение понятия «религия». Впрочем, она апеллирует к нарративам предшественников. Так, антрополог Сергей Штырков отмечает, что понятие религии было сконструировано в европейской культуре XVIII века, а его коллега Талал Асад указал на еще более важный (но нередко упускаемый из виду) факт: «Концепт религии используется в социальных науках так, будто он означает нечто самоочевидное и универсальное, однако само понятие религии является европоцентричным и христианоцентричным». И этот «первородный баг» религиоведения будет не единожды проявляться начиная с первой главы (всего их восемь) книги Зубковской.
В отсылающей к названию известного труда Иммануила Канта главе «Естественная религия в границах одного лишь разума» автор, описывая эволюцию концепта религии с XVII по XIX век в европейской интеллектуальной культуре, отмечает несколько интересных моментов. В эту эпоху «естественная религия», или «религия разума», стала синонимом такого мертворожденного дитяти Просвещения, как деизм. Деисты удалили действенного Бога из мира, оставив за ним лишь формальную роль Творца человека и его разума, который и обосновывает «естественным образом» «правила нравственности и способствует общественному благу».
Во второй главе, Homo religiosus, автор делает небольшой обзор эволюции представлений об онтологическом статусе человека и в особенности человека религиозного в оптике разных дисциплин, от философии и теологии до естественных наук. Автором самого термина Homo religiosus был Мирча Элиаде, писавший о религии как о «тотальной всепоглощающей таинственной и необъяснимой связи со священным»: «Быть – а еще вернее, стать – человеком означает быть религиозным». И вся история человечества – это «история открытия священного (иерофании), постоянной встречи с ним, поэтому вся его история, в сущности, религиозна».
Сравнивая различные подходы, автор выдвигает довольно спорный тезис: «Антропологические теории имеют больший объяснительный потенциал, чем феноменологические: они «расколдовывают» религию, помещают ее в социальный и культурный контекст, где она рассматривается как структура, система из составных элементов». Но разве это техническое исследование «извне» не однобоко и его с необходимостью не дополняет феноменологический взгляд «изнутри»?
В третьей главе, «Мозг и религиозный опыт», автор описывает попытки научной интерпретации религиозных феноменов и практик научными или околонаучными методами. Рассказывая о нескольких исследованиях практикующих йогов и медитирующих буддийских монахов, Зубковская напоминает об увеличении резонанса альфа-ритмов головного мозга у испытуемых. И иронизирует на эту тему – если «наличие альфа-ритмов было выявлено у животных, в частности в таламусе у кошек, означает ли это, что мой кот в буквальном смысле медитирует?» Автор цитирует психолога Джейсона Слоуна: «Мозг, который проверяет счета, любуется картинками, болеет за футбольную команду и делает многое другое, – это тот же самый мозг, что позволяет нам молиться богам, приносить жертвы богиням, изгонять демонов и бояться привидений».
В четвертой главе, названной «Ген Бога», автор исследует генетические версии происхождения религиозности. И начинает с обзора экспериментов по изучению детских рисунков, изображающих Бога. Их результаты показывают, что религиозность не наследуется, а приобретается в процессе получения социально-культурного опыта: «Ребенок верующих родителей скорее всего тоже будет верующим, но его религиозные представления не заложены в пренатальном опыте или в генетических данных, а будут приобретены в процессе повседневной коммуникации с верующими родителями, сверстниками, пастором, в целом с его социальным окружением».
В главе пятой, «Символическое животное», автор рассказывает о возникновении символического мышления, благодаря которому появились не только религия и мифология, но и философия, искусство и наука. Зубковская считает, что религия и искусство говорят на похожем символическом языке, тогда как «строгий дискурсивный язык науки заставляет религию испытывать свою уязвимость». В итоге «благодаря символическому мышлению человека его мир оказывается «полным демонов», но вместе с тем человек обладает всеми необходимыми инструментами для освоения такого мира». «Homo symbolicus позволяет нам взглянуть на религиозное воображение человека как на его естественное состояние, и в этом смысле нам открывается новое понимание логики культурной эволюции», – читаем в книге.
Глава шестая озаглавлена как кредо раннехристианского апологета Тертуллиана: «Верую, ибо абсурдно» – и посвящена теориям возникновения абсурдных религиозных представлений. Так, одно из интересных соображений на эту тему принадлежит антропологу Паскалю Буайе, выведшему формулу «онтологическая категория + маркер противоречия = религиозное представление».
Зубковская отмечает и такой знаковый феномен современной культуры, как вымышленные, или пародийные, пара- или квазирелигии, которые она разделяет на три условных типа. Это, к примеру, реконструкторские движения типа викки, изобретенной Джеральдом Гарднером в середине XX века. Затем «религии», основанные на сюжетах из масскультуры, вроде джедаизма из «Звездных войн». К третьему типу относятся пародийные «гиперрелигии», лучший и наиболее известный пример которых – «пастафарианство». В завершение главы автор подвергает сомнению критерии рационального, ссылаясь на слова философа и историка XIX века Ипполита Тэна: «Наше обычное восприятие – это внутренний сон, который случайно соответствует вещам снаружи; и вместо того чтобы говорить, что галлюцинация – это ложное восприятие, мы должны сказать, что восприятие – это галлюцинация, которая соответствует истине».
Глава седьмая, «Имитация или заражение», любопытна своей метафорой культурного развития: идеи, представления, образы, способы поведения и прочее передаются и распространяются подобно вирусу. «Если Макс Мюллер называл мифологию «болезнью языка», то можем ли мы назвать культуру «болезнью человечества?» – вопрошает автор. В качестве одного из примеров подобного имитационного ритуала она приводит индуистский ритуал упанаяна, в ходе которого инициация-«вынашивание» посвящаемого имело отчетливую эмбриологическую символику. Или разнообразные ритуалы «обновления мира» – как в традиционных этнических культурах, так и в праздновании Нового года.
Конечно, автор не могла пропустить тему мемов как наиболее яркий пример иллюстрации этой теории. И здесь работают общие принципы эргономичности: «Религиозные понятия приобретаются и используются не потому, что они хороши для людей или общества в целом либо вследствие внутренней потребности или желания обладать ими. Они приобретаются и используются потому, что ими овладеть гораздо проще, чем другими».
В главе восьмой, заключительной, «Крылья, танцы, молитвы и другие религиозные адаптации», Зубковская рассматривает эволюционные подходы к оценке религии. Один из них считает религию эволюционной адаптацией, появившейся неслучайно и способствовавшей выживанию человека. Альтернативный подход показывает религию эволюционным парадоксом и «побочным продуктом» «реальных когнитивных механизмов, которые изначально были сформированы для решения различных когнитивных задач». Пытаясь примирить две крайности, автор пишет: «Исследователи полагают, что скорее всего религия, будучи изначально «побочным продуктом», в процессе эволюции приобрела адаптивные черты».
