Как аналитическая строгость приобретает доказательную убедительность

«Горький не только сильно мыслит, но сильно чувствует, именно так, как сам он того требует от интеллигенции». Фото с сайта www.goskatalog.ru

«Четвероевангелие» исследовательской области истории идей было охарактеризовано нами в публикации «Академически респектабельная история идей» почти годичной давности (см. «НГ» от 13.03.24). В той статье особо подчеркивалась приоритетность в разработке ее проблематики отечественными мыслителями. Повод вернуться к ней в расширенном формате – весьма своеобразные юбилеи.

30 лет создания «пятикнижия»

«История русской общественной мысли» Иванова-Разумника (Разумник Васильевич Иванов) в 1906 году (на титуле был указан 1907 год) – 120 лет тому назад.

Через 10 лет начала выходить под таким же названием книга Георгия Плеханова (все три тома появились в 1918 году по изволению Владимира Ленина).

10 лет спустя появился труд «История русской литературы» Дмитрия Святополка-Мирского, 100-летие со времени выхода этого первоначально англоязычного труда нельзя не заметить.

Наконец, ровно 90 лет тому назад вышло произведение, завершающее некий цикл и позволяющее говорить уже не о «четвероевангелии», но о «пятикнижии», если использовать библейские аллюзии, – роман Максима Горького «Жизнь Клима Самгина». В этом нарочито не законченном романе, которому сам Горький давал жанровое определение «повесть», излагаются история русской общественной мысли и циркуляция сопутствующих ей идей с 1877 по 1917 год, осмысляется череда сменяющих друг друга идеологических течений, а главное – даны портреты их носителей, характеризующиеся высокой степенью достоверности.

До этого, 25 декабря 2025 года, отмечался еще один юбилей – 200-летие восстания декабристов. Один из наиболее глубоко мысливших декабристов Михаил Лунин писал после поражения восстания: «От людей можно отделаться, от идей нельзя». И слова этого реального героя весьма примечательны для характеристики главного героя романа «самородившегося» Самгина – человека, которому не без натужности приписывается трусость, трусость и еще раз трусость.

Отметим, что сразу после выхода первой из книг возникла острая полемика, в ходе которой установился и сам термин, ее маркирующий. В 1908 году Плеханов обличал автора в статье «Идеология мещанина нашего времени», напрямую используется термин «история идей» (см. 5-й том его «Избранных философских произведений»). Отмечалось, правда, что к труду «Иванова-Затейника» (так Плеханов называл своего оппонента) он может быть применен лишь в ироническом смысле, но жизнь ему была дана – и этот факт не может быть оспорен. Лишь через 15 лет после Плеханова его ввели немецкоязычные исследователи, а за ними и англоязычные.

Сам Иванов-Разумник в ответной статье 1909 года «Марксистская критика», написанной в «зеркальной логике» (от мещанина-де слышу), утверждал: «Плохо меня понял Г. Плеханов… Наш идеал – общественное освобождение человека из-под власти машины-капитализма и левиафана-государства… Этот идеал должен быть осуществлен и – верим – будет осуществлен».

Так в столкновениях твердокаменного марксиста и не менее твердокаменного аналитика, близкого к левым эсерам, и вспыхнул, как яркая искра, термин «история идей». Он латентно был использован Томашем Масариком в капитальном труде «Россия и Европа», вышедшем как раз перед Первой мировой войной, в 1913 году, и Святополк-Мирским.

Носители идей – кто они?

Роман «Жизнь Клима Самгина» в предметную область «история идей» включать нелегко, но приходится любому, кто ею занимается и даже просто интересуется, – и пусть не страшится увесистости четырехтомника в собрании сочинений Горького (да еще пятого тома с комментариями). Ведь если до этого произведения Горького авторы излагали содержание идей в чем-то объективистски, то писатель обосновывает и применяет субъективистский подход, в связи чем роман, сохраняя аналитическую строгость, приобретает доказательную убедительность.

Презентация идей дается Горьким через некие генерализации (кутузовщина, плехановщина, струвизм и т.п.), но и через индивидуализированные и психологически убедительные портреты носителей этих определений. В первую очередь – главного героя романа, за которым часто скрываются мысли самого его автора. При этом значительную часть работы по подтверждению или опровержению значимости ряда идей должен сделать сам читатель как их интерпретатор. Это побуждает поместить книгу в ряд фундаментальных творений по истории идей, излагаемых через призму художественной литературы, а в данном случае – в рамках самой литературы.

Примечательны своего рода сетевые связи между авторами «пятикнижия», главным «медиатором» которых выступал сам Горький. Миссия была нелегкой.

Так, Иванов-Разумник утверждал почему-то, что лишь тонкий волосок отделяет «индивидуализм Горького от того самого мещанства, которое ему так ненавистно и к которому он так близко подошел». Горький не мог не заметить этих слов, но все же рекомендовал пролетарским и крестьянским писателям труды Иванова-Разумника – «литератора, который фанатически уверен в своей мудрости и заражен мизантропией». Отметим, что Иванов-Разумник привел скорее всего измышленную, но горькую трактовку Горьким Съезда советских писателей (ССП): «сукины сыны приспособляются», то есть они в чем-то являют собой старых мещан в новой упаковке.

В письме 1928 года Сергею Сергееву-Ценскому Горький особо подчеркивал: «Тронул меня и Томаш Масарик; я был с ним в хорошей дружбе, когда он, живя на Капри, писал свою Европу и Россию, пользуясь моей библиотекой». Масарик же в труде «Россия и Европа» подчеркивал: «Горький не только сильно мыслит, но сильно чувствует, именно так, как сам он того требует от интеллигенции. Горький правдив». Эта констатация будущего президента Чехословакии (1918–1935) не могла не понравиться писателю, считавшемуся пролетарским, тем более что здесь же Масарик утверждает: он пошел дальше не только Достоевского и декадентов, но и Толстого, в чем «его великая художественная и этическая заслуга».

Фундаментальная «История русской общественной мысли» Плеханова, равно как и одноименная книга Иванова-Разумника, были в библиотеке Горького с его пометками. В целом Горький именовал Плеханова «старичком», что не мешало их теплым личным контактам в Италии в 1913 году.

Гостил там вместе с Петром Сувчинским и Святополк-Мирский уже в 1927 году. И в письме к Иосифу Сталину Горький отмечал: «Мирский показался мне особенно талантливым, это подтверждается его статьями об эмигрантской литературе и книгой о текущей нашей. За эту работу эмиграция возненавидела его, и он принужден был переехать в Лондон, где сейчас пишет книгу о В.И. Ленине».

В этом же году проницательнейший Святополк-Мирский так охарактеризовал первый том романа Горького: «Безнадежный роман с культурой», кто-то сказал о нем: «Безнадежный роман с идеей» было бы гораздо верней». Эти слова литературного критика, в ту пору еще не перешедшего в большевистскую веру, как представляется, могли бы послужить эпиграфом ко всему четырехтомнику Горького.

Тем самым все труды из «пятикнижия» уникальны. Труд Иванова-Разумника открыл своего рода шлюзы для ее разработки. Масарик поставил задачу сопоставления совокупностей идей, свойственных России и Европе – и в выводах признал их подобие. Плеханов исследовал своеобразную корневую систему истории идей, соотносимую с далеким прошлым России. Святополк-Мирский углубил разработку истории идей на материалах русской литературы со времени ее появления. Горький внес неповторимую краску в изображение их циркуляции с акцентом на субъективизации.

Согласно Горькому, идеи о будущем господстве рабочего класса вносили как раз представители класса-антагониста. Иллюстрация к роману М. Горького «Жизнь Клима Самгина». Рисунок с сайта goskatalog.ru

Отмеченная Горьким особенность носителей идей – реальных и вымышленных – заключается в следующем: они зачастую выражают то, что им не принадлежит. Так, вполне революционные мысли с большой долей здравого смысла часто высказывают черносотенцы, в то время как идеи революционеров характеризуются некой угрюмой консервативностью; как раз поэтому портреты тех и других характеризуются уникальной достоверностью.

Это касается в первую очередь Клима Самгина (первоначально именовавшегося Смагиным, но затем названным Сам-гин-ым, то есть самопорождающимся, – уникальной фигуры «лишнего человека» в поистине экстремальных социальных условиях. Исследователи насчитывают много его прототипов, перечислял их и сам Горький, но фактически описываемый им герой – многогранный и полифункциональный персонаж, без которого роман как нечто целое представить невозможно.

Детство Самгина совпало с кризисом народничества и апологией «мелких дел»; люди в связи с этим, по слову Горького, «поумнели», отказавшись от радикализма в пользу умеренности. Его же взросление как реципиента, а иногда и прорицателя идей приходилось на то время, когда как старые, так и новые вожди утверждали, что-де чутье на правду потеряно. Но что это за «правда», если, по реплике одного из мятущихся героев романа, у многих борцов за нее «все как-то перевернуто. Мне кажется, что они говорят о любви к народу с ненавистью, а о ненависти к властям – с любовью».

Это психологически меткое суждение свидетельствует о слежении не только за траекториями меняющихся идей, но и за их оценками, даваемыми с предельной яркостью во всем романе. Горький, зачастую прятавшийся за спины одобряющих его мысли героев, выступает как уникальный исследователь истории эмоционального сопровождения процессов восхода и заката идей.

Вступающая в новый век интеллигенция, по убеждению юного, но уже трезво мыслящего Самгина, так и не находит своего места в жизни, а ведь лишь из ее среды следует ждать и новых вождей: «Сам народ никогда не делает революции, его толкают вожди. На время подчиняясь им, он вскоре начинает сопротивляться идеям, навязанным ему извне. Народ знает и чувствует, что единственным законом для него является эволюция. Вожди всячески пытаются нарушить этот закон. Вот чему учит история...»

Что же в данном ракурсе характеризует силу марксизма как новой идеи вовсе не эволюционного характера? Согласно не столько Самгину, сколько Горькому, вера в несокрушимость законов социального развития, подтвержденная авторитетом экономической мысли Карла Маркса и волей как раз рабочих масс, вожди которых дистанцируются от «бесплодного» гуманизма.

Один из них – Кутузов, который говорит о процессе классового расслоения и решающей роли экономического фактора уже не для облегчения положения трудящихся в существующем строе, а для его смены. В политических дискуссиях он беспощаден, но логика непререкаемого голоса в духе кутузовщины иногда дает сбои (обличению подвергается еще одна эманация марксизма – плехановщина, обвиняемая в потакании либерализму).

Горький при этом проявляет уникальную проницательность в ходе психологического анализа носителей указанных идей: они зачастую подвергаются действию механизма самообольщения, прекрасно выраженного Пушкином: «Ах! обмануть меня нетрудно!.. / Я сам обманываться рад!» Он накладывается на еще один, выраженный бытующим в те времена афоризмом «чем хуже – тем лучше». Известно, что ему следовали теоретики раннего марксизма, включая Ленина и Петра Струве, критиковавших народничество.

Их противники утверждали, что оба этих исторических персонажа руководствовались им при выборе жен: ни Надежда Крупская после базедовой болезни, ни Нина Герд, дочь русского педагога с английскими этническими корнями, красотой не блистали.

Согласно одной из сентенций Клима Самгина, «власть идей, очевидно, кончилась, настала очередь возмущенных чувств…». 9 января 1905 года. Иллюстрация к роману М. Горького «Жизнь Клима Самгина». Рисунок с сайта goskatalog.ru

Как отмечено в романе, дискуссии по марксизму дошли и до провинции, при этом редактор одной из местных газет высказывает по этому поводу истины, остающиеся инвариантными до настоящих времен. «Трансплантация политических идей Запада на русскую почву – необходима, это бесспорно. Но мы не должны упускать из виду огромное значение некоторых особенностей национального духа и быта».

Что касается Самгина, то, обсуждая особый, в чем-то смягчающий подход к марксизму среди многих его последователей в России, он заключает: железная метла логики идей Маркса правдива, сокрушающе правдива. И добавляет: правдивыми были и являются идеи Евангелия, тем самым выявляя в марксовой логике элементы религиозной веры. Учитывая это, волей-неволей Самгин идентифицирует себя с консервативным анархистом – это выглядит как оксюморон, но причин для такого рода суждений было в тогдашней России немало.

Характеризуя же моноидейного Кутузова, одна из героинь романа утверждает, что она не является поклонницей тех идей, которые понимаешь сразу и без остатка, поскольку они неинтересны; их же носители похожи-де на декадентов, которые тоже своеобразные революционеры. Самгин выступает более определенно: «Нам необходимы такие люди, каков Кутузов, – люди, замкнутые в одной идее, пусть даже несколько уродливо ограниченные ею, ослепленные своей верою...» Именно они, по его убеждению, избавят Россию от всевозможных лишних людей и любителей словесного романтизма, а также от склонности к идеям в духе модных ересей и умственной распущенности.

Остается добавить, что такой строгости по отношению к себе Самгин не допускал.

До и после данного пассажа идет критика «каких-то буревестников и соколов» (бросок Горьким камня в собственный огород), а также приверженцев идеи эволюции в разных изводах: от Эдуарда Бернштейна до Сергея Витте. Но в целом наступает время и сумятицы действий, и круговорота идей, описанных Горьким с тщательностью уникальной: неославянофильства и «розовощекого» декадентства, социального идеализма и консервативного анархизма.

Мысли и вера

После 1905 года идея революции глазами Самгина трактуется как заражение верой в невозможное. Он, как и Горький, нехотя признает некие истины, высказанные в «Вехах» в 1909 году, игнорируя хронологию и относя ряд из них как раз к году 1906-му. «Семь мудрецов» (авторов «Вех») им (и), скорее, осуждаются за излишние опасения перед стихией народного гнева, ибо происходящее неотвратимо, а жажда социальных перемен неустранима.

Всей силой пытливого ума и все-таки проницательных чувств Самгин как носитель идеи недоопределенности революции стремится разгадать загадку воздействия и чего-то, стоящего за идеями: «Неужели Гогиными, Кутузовыми двигает только власть заученной ими теории? Нет, волей их владеет нечто – явно противоречащее их убеждению в непоколебимости классовой психики. Рабочих – можно понять, Кутузовы – непонятны...»

Так или иначе, согласно Горькому, те же идеи о будущем господстве рабочего класса вносили как раз представители класса-антагониста: сын авторитетного юриста Маркс или инспектора училищ Ленин… Правда, большинство и дворян, и буржуазии в России было отнюдь не за революцию. Но таких одиночек, которые пошли за новыми идеями, оказалось более чем достаточно, чтобы ее возбуждать и позже поддерживать. Может, в Европе верхний слой буржуазии и ратовал за свое классовое сознание, но в России он трещал и разламывался как весенний лед, фиксирует Горький.

Отсюда – характерные для русской интеллигенции шаткость и быстрая смена верований, порождающая смешение идей и их непонятные трансформации. Даже Ленин представляется Самгину только как интеллигент и книжник, который озлоблен невозможностью жить на родине; он скорее голос о неизбежности пролетарской революции, чем реальный человек.

Своего мнения о так трактуемом Ленине Горький в романе не выявил, особо тщательно спрятавшись за спину героя романа. Но осудил ситуацию в России, почти каждое десятилетие разрывавшей интеллигентов на шестидесятников, семидесятников, народников, народовольцев, марксистов, толстовцев и мистиков, при этом отрицательно характеризуя деструктивный для здравой мысли разнобой идей.

Что касается Самгина, то запас его памяти неисчерпаем, но знания все же не стиснуты единой идеей. «Он издавна привык думать, что идея это – форма организации фактов, результат механической деятельности разума, и уверен был, что основное человеческое коренится в таинственном качестве, которое создает исключительно одаренных людей, каноника Джонатана Свифта, лорда Байрона, князя Кропоткина и других этого рода. Это качество скрыто глубоко в области эмоции, и оно обеспечивает человеку полную свободу, полную независимость мысли от насилия истории, эпохи, класса».

Подобного рода убеждение уже само по себе идея, но в обладании ею Самгиным и она, по сути, все так же бесплодна. Он, правда, правомерно сомневается в спасительности для России идей английского либерализма, подпитываемого грабежом колоний. Считает, что немцы скомпрометировали идею интернационализма, а их социал-демократы показали себя агрессивными патриотами. Убежден, что французы с их правоведами и юристами научились одевать идеи как женщин – каждый раз по-новому (в другом месте они оцениваются еще более ядовито: «Гибкие люди. Ходят по идеям, как по лестницам»)…

Следует поэтому сдерживать очарование любыми радикальными идеями, особенно заемными, а собственно революцию нужно предотвращать: демос – это чернь, ее власть – охлократия, поэтому истинно служить народу – значит руководить им. Отсюда – естественность только иерархического строя общества. А его партнер по диалогу уточняет: «…герой трилогии Гамсуна, анархист, ницшеанец, последователь идей Ибсена, очень легко отказался от всего этого ради места в стортинге. И, знаете, тут не столько идеи, как примеры...»

В заключение романа дается описание посиделок на петербургской квартире писателя Леонида Андреева в конце 1916 года – при неявном присутствии Горького. Общая тональность разговоров пронизана страхом, что европейцы заключат мир между собой и разрежут Русь на куски. Поскольку пестрота партий и свобода мнений этому только поспособствуют, постольку идею демократии рано или поздно должен бы заменить солдатский окрик.

На фоне такой сумятицы и прозвучала одна из мудрейших сентенций Самгина: «Власть идей, очевидно, кончилась, настала очередь возмущенных чувств…»

Содержащаяся в ней мысль – как многие другие, и не только Самгина – не закончена и не додумана. Но для освещения истории идей всего ХХ века с его рационально-опустошительными войнами и реципрокными (сопряженными, ответными) революциями она во многом применима. Данный мотив неустраним из истории идей не только России и потому звучит с особой трагичностью. Ибо интеллигент, безоглядно вовлекаемый в революции ради острых ощущений и затем ей беззаветно служащий, как в данном случае правомерно считает Самгин, подпадает под категорию того «услужливого дурака, который опаснее врага» из басни Ивана Крылова.

Заключение

В целом книга Горького являет собой своеобразную акупунктуру болевых точек в ходе поиска идей и устремлений русской интеллигенции на стадии ее предкризиса и смены интеллигенцией советской. Специфика их сосуществования и перспективы дальнейших проявлений ухватываются им с мастерством социального аналитика и политического психолога. Роман этот – уникальный источник, если учесть присущее ему убедительное художественное портретирование носителей идей.

В заключение проведем сравнение двух великих тетралогий ХХ века. Как-то машинистка, возвращая Томасу Манну перепечатанную рукопись четырехтомного романа «Иосиф и его братья» (1925–1943) о библейском герое глубокой древности, сказала ему, что всю жизнь знакома с этой историей, но только теперь воочию увидела, как все было на самом деле.

С гораздо большей достоверностью, причем документально подтверждаемой, эти слова могла бы произнести машинистка, возвращая Горькому роман о вымышленном Климе Самгине как носителе разнородных идей в ходе четырех десятилетий (еще одна библейская аллюзия) отечественной истории. Их манифестация в ракурсе истории идей практически безальтернативна с учетом уже упомянутого афоризма из самой книги о том, что наиболее легко воспринимаются и врастают в память идеи, предоставляемые как раз образами литературы.

Это происходит очень непросто, корежа судьбы носителей многих идей. Горький метко обличает и даже высмеивает их недостатки, не щадя и самого себя. Однако для него неукоснительным является призыв Александра Блока: «Право, может только хам / Над русской жизнью издеваться». Без внимания к этим словам браться за чтение романа «пролетарского» писателя грешно, а в чем-то и бесполезно.