Юрий Соломонов Было это ровно 17 лет назад. Лютым февральским днем 1998 года лидер ЛДПР Владимир Жириновский вышел на думскую трибуну и потребовал, чтобы нижняя палата парламента срочно обратилась в генпрокурору с просьбой возбудить уголовное дело против экс-президента Советского Союза Михаила Горбачева, его сподвижника Александра Яковлева и ряда других политиков, бывших в свое время депутатами Верховного Совета СССР. Дело в том, что накануне Жириновский увидел по телевизору какую-то странную сходку знакомых и крайне опасных лиц, которые назвали свою встречу Вневременным Чрезвычайным съездом бывших народных депутатов бывшего СССР.
Большой патриот и тонкий конспиролог, Владимир Вольфович не мог потерпеть, чтобы люди, «виновные в развале советского государства», зачем-то снова собирались вместе. Его вердикт был жестким: «Эта политическая группировка обманным путем достигшая благосостояния, не имеет права вот так веселиться и пить шампанское».
После такой пламенной речи комитет Думы по безопасности попросил пару недель для сбора необходимых материалов.
Как жаль, что этот сбор показаний не коснулся меня, имевшего некоторое отношение к сговору «бывшевиков». Дело в том, что идея провести такой съезд принадлежала одному из бывших депутатов – Егору Владимировичу Яковлеву, главному редактору «Общей газеты», в которой я работал. Встреча проходила в гостиной редакции и носила чрезвычайно серьезный характер. В приглашении на «съезд» было сказано, что каждый участник обязан при себе иметь следующее:
– чувство исторической ответственности;
– чувство юмора;
– чувство меры и чувство локтя;
– нагрудный знак народного депутата СССР.
Не менее серьезной была и повестка дня, включавшая в себя всего два вопроса:
– за что боролись?
– на что напоролись?
Горбачев и Егор Яковлев разместились за небольшим столиком на невысоком подиуме, и Михаил Сергеевич, тепло поприветствовав собравшихся, с некоторым сожалением объявил: «Докладом мучить не буду, давайте сразу к прениям».
Егор Владимирович тут же налил ему рюмку водки со словами: «Так будет с каждым выступающим!» Вдохновитель известной антиалкогольной кампании выпил и дал слово писателю и экономисту Николаю Шмелеву, автору нашумевшей когда-то серьезной статьи «Авансы и долги», посвященной состоянию советской экономики.
Но так как начавшийся съезд не предполагал научности речей, то Шмелев произнес спич «Авансы и долги как способ жизни русского интеллигента».
Судьба интеллигенции тут же заставила академика Виталия Гольданского повторить свой уже ставший народным афоризм: «Все, что нам говорили 70 лет про социализм, к сожалению, оказалось враньем! Но про капитализм, как сейчас видим, нам чистую правду говорили!»
От Гольданского тут же потребовали еще афоризмов. Виталий Иосифович расщедрился: «Сбрасывая вес, нельзя начинать с мозгов», «Добродетель всегда вознаграждается, порок же приятен сам по себе». «Любопытство к женщине не должно быть праздным»…
Какой повод для Владимира Вольфовича упрекнуть собравшихся в падении нравов! Но дальше Гольданского можно было и за политику упечь. Правда, вкупе с Сашей Черным, стихи которого он прочел:
Дух свободы… К перестройке
Вся страна стремится,
Полицейский в грязной Мойке
Хочет утопиться.
Не топись, охранный воин, –
Воля улыбнется!
Полицейский, будь спокоен –
Старый гнет вернется…
Тут не выдержал известный офтальмолог Святослав Федоров и сказал: «Чтобы прошлое не возвращалось, надо воссоздать СССР». И тут же расшифровал – Союз Собственников Совладельцев России.
И тогда, словно Бармалей из-за камня, метнулся к микрофону Ролан Быков. Сказал, что собственности таким, как мы, уже не видать. И тут же напевно исполнил посвящение жертвам ваучерной приватизации:
Шел я раз своей дорогой.
Глядь, дорога не моя,
И иду совсем не я.
Злые люди набежали,
Обобрали да сбежали,
Среди бела, среди дня,
А мне плевать, ведь я – не я.
Но если я – это не я,
Не моя моя родня,
Не моя моя деревня
И корова не моя.
Это горе не мое,
Это бедность не моя.
Не мои все эти слезы,
Если я – это не я…
Горбачев исполнение оценил, сказал, что с детства слушал такие народные напевы. Тут неожиданно слово взял философ Юрий Федорович Карякин и сказал, что до сих пор не может понять, почему такой живой, естественный человек, как Михаил Сергеевич, все-таки пошел на поводу у тех, кто учинил антиалкогольную вандею. Экс-президент СССР ответил на это анекдотом о самом себе: «Стоит в Москве очередь за водкой километра два длиной. Мужик подошел, посмотрел и сказал: «Пойду Горбачева убью». Ушел, но через час вернулся. Его спрашивают: «Ну что, убил?» – «Куда там, – говорит, – туда очередь еще больше».
От самокритики перешли снова к критике. Но ничуть не злой, а просто веселой.
Иосиф Кобзон рассказал, как он однажды на заседании Верховного Совета готовил к выступлению прославленного летчика Ивана Кожедуба: «Дело было так, Михаил Сергеевич. Принес мне Иван Никитич записку от своей любимой жены Веронички. «Иосиф, – написала она. – Мой сегодня выступает всего второй раз. Волнуется. Расставь ему все ударения и дай герою полтаблетки седалгина, чтобы не дрожал…»
И вот мы сидим с Кожедубом. Вы появляетесь в президиуме. Депутаты сидят, готовятся к выступлениям, никто на вас особенно не реагирует – сами приучили к такой демократии. Но тут встает мой Иван Никитич и начинает аплодировать. Один! Вначале зал смотрел на это с недоумением. Потом стали хлопать, но никто не встал. Я говорю: «Иван Никитич, сядьте!» А он мне: «Это вы подымитесь, когда в президиуме Горбачев стоит».
Наконец, он сел. Я поправил ему текст, дал полтаблеточки. Сидим, ждем его очереди выступать. Но вы, Михаил Сергеевич, будучи ведущим, все говорите и говорите… И вдруг я слышу рядом с собой богатырский храп, поворачиваюсь к Ивану Никитичу – вот они, полтаблеточки! Стал его трясти, а он ни в какую! Но тут вы меня выручили. Решили до перерыва еще что-то важное нам всем рассказать, а уж после обеда, пообещали вы, «первым в бой пойдет Кожедуб».
Весь обед я поднимал тонус Ивану Никитичу. И все думал, а вдруг вы его снова не сразу пригласите. Обошлось, и герой не подкачал…»
Эти «прения» можно воспроизводить и дальше. Но, наверное, важнее всего была атмосфера этого веселого сбора экс-депутатов, на который пришли не только те, кого принято было считать демократами, но и некоторые оппоненты, с которыми на настоящем I съезде бывала нешуточная полемика.
И конечно же, при всем интеллектуальном блеске собравшейся компании над залом заседания витали и другие чувства, вызванные кончиной перестроечного времени, крахом несбывшихся надежд. Вольно или невольно они понимали, что в печальном конце этого удивительного исторического этапа повинны и они сами.
Когда мы в Боровицкие ворота
Входили депутатами надежд,
я помню – мрачно каркнула
ворона,
зубец кремлевский выбрав
как насест…
Это из поэтического приветствия съезду Евгения Евтушенко, присланного из-за океана. Таким началом стиха он дал понять, что уже в начале перестройки художественное предчувствие его не обмануло.
Но могли ли сделать больше сами выходцы из той парадигмы, которую попытались изменить? Перестройка была для них чем-то вроде школы свободы. Причем начальной. И учитель этой школы был всего лишь талантливым самоучкой. Другими они быть просто не могли.
На их импровизированном съезде эта наивность и даже детскость обрели, на мой взгляд, особое значение. Они показывали человеческие качества людей, которых избрал народ в тот феерический час истории. Для эволюции нужны были именно такие. Доктора и академики, деятели культуры и профессиональные политики оказались людьми не только умными и патриотичными, но и веселыми, способными на иронию и, что еще важнее, на самоиронию.
Сегодня об этом несколько грустно вспоминать, когда видишь нынешних парламентариев любого уровня, исполненных величия и ощущения своей высокой компетентности. Кажется, что каждый из них держит на плечах как минимум по своему государству. А то еще и по чужому.
Какие уж тут шутки…
Дарья Гармоненко