Андрей Кротков "Время - колодец несказанной глубины, и на дне его плещется кристально чистая вода, но мы уже не в силах ее зачерпнуть, чтобы утолить жажду, - слишком глубоко". Это высказывание приписывается Томасу Манну. Педантичный немец Манн время от времени не чужд был напыщенных банальностей, однако здесь высказался по-немецки точно и фаталистично.
Меня постоянно занимает мысль: с какой скоростью прошлое уходит от нас? Вопрос не праздный. Вопреки привычному заблуждению европейского мышления, мы вовсе не стремимся в будущее. Это прошлое удаляется от нас, оставляя свои порождения этакими отроками во Вселенной, которые тщетно сучат ногами в поисках опоры и вспоминают про то, как хороши, как свежи были звезды┘ Виноват, розы.
Завидую лицеистам пушкинского набора. Отлепившись от мамок и нянек, они начали образовываться так, словно между ними и античностью не пролегли полторы тысячи лет. Тащились от Гомера. Заводились от Овидия. Цепенели от Вергилия. Весь круг античных представлений был для них актуальной знаковой системой, работающим культурным кодом, разговорным языком времени. Однако в унылых архаистов не превратились: пришло время - с приличествующим нетерпением взялись за "Декамерон" Боккаччо и "Войну богов" Эвариста Парни. И оказались "поколением прорыва", хотя воспитывались на архаике.
С тех пор прошло два века. Summa theologiae культурного опыта увеличилась в несколько раз. Жизни не хватит, чтобы переварить хоть половину. Вот и возникло понятие "отстой" - неактуальное культурное прошлое, которое можно игнорировать без ущерба для настоящего.
Я частично признаю корректность понятия "отстой". Чужой опыт для того и существует, чтобы не повторять его ошибок. Но я не могу одобрить расплывчатость критериев "отстойного" и "прикольного". Особенно в литературе - области деятельности, где понятие прогресса отсутствует, а свежерожденные, выглядящие как парная телятина тексты при пробе на вкус сплошь и рядом оказываются старой дохлой собачатиной.
Писателям прошлого было что сказать. Нынешним тоже есть что сказать. Но базарной перебранки не получается - мертвые молчат, придавленные гробовыми крышками пыльных нераскрываемых переплетов. Правда, иногда они возвращаются - чтобы тенью пройти через зал заседаний конференции, посвященной их творчеству. И очень - очень! - редко восстают из праха во славе.
Горе вам, пишущие, ибо вас забудут, а кого не забудут - проклянут. Вдохновляет, не правда ли? Тот, кто не убоится забвения и проклятия, и есть, по-видимому, настоящий писатель.
