Восемь призваний

И Москва – красавица, и народ радостный, а мальчик всем недоволен. Значит, быть ему критиком. Кузьма Петров-Водкин. Первая демонстрация (Семья рабочего в первую годовщину Октября). 1927. Государственный центральный музей современной истории России

Все мы слишком много пишем – так мне кажется.

Книга за книгой, публикация за публикацией.

А зачем пишем? А кому пишем?

Не знаю, как другие, а я от себя как автора отнюдь не в восторге.

На протяжении полувекового профессионального существования не раз плошал, грешил необязательным писаньем. По обстоятельствам, по случаю, по службе, по дружбе, по дурости… А остается – для тебя самого, не для кого-то там – только то, что написано по призванью. Это фактор нестабильный и непостоянный. В моей личной судьбе пресловутое призванье приключилось восемь раз.

Призванье первое

Судить и осуждать. Сколько себя помню – постоянно этим делом промышляю. Еще ребенком, бывало, фланирую где-нибудь по улице Ленина в коротких штанишках на лямочках. Благодатное лето. Дамы в цветастых крепдешиновых платьях, кавалеры в парусиновых штанах и легких рубашках с короткими рукавами – тогда их называли «шведками». В воздухе ароматы «Красной Москвы» и жигулевского пива.

А я почему-то не радуюсь. Бреду себе и потихоньку ругаю – вывески магазинов, проезжающие машины, облики прохожих.

Бог прогуливается неподалеку и думает:

– Экий мальчонка противный! От горшка два вершка, а критикует всех и вся!

Подходит и возлагает свою обширную длань на мою стриженую голову со словами:

– Быть тебе литературным критиком.

Призванье второе

«Русское литературное произношение и ударение. Словарь-справочник. Под ред. Р.И. Аванесова и С.И. Ожегова. М., 1959».

Такая темно-зеленая книга имелась у нас в домашней библиотеке. Использовал я ее не столько для справок, сколько для азартного погружения и поглощения. Гедонизм своего рода. Открою этот орфоэпический кодекс на любой странице – и не могу, читаю до конца.

Сколько открытий и сюрпризов! А к концу – так и вообще сенсация. Оказывается, название тонкой металлической бумаги произносится не «фольгá», а «фóльга». Никогда не слышал, чтобы кто-то где-то так «ударял», а вот ведь Аванесов с Ожеговым настаивают. Откуда они это взяли?

Вникаю в историю вопроса и нахожу такой мадригал Антона Дельвига:

Певец Онегина один

Вас прославлять достоин, 

Ольга,

Его стихи блестят, как злато,

 как рубин,

Мои ж – как мишура и фольга.

Сии строки меня приводят просто в экстаз. Ну, дает Дельвиг! И с рифмой не поспоришь: тут хочешь не хочешь читается «фóльга». А пройдет время – и ударение в этом слове сдвинется на последний слог. Язык – он как женщина: непостоянство, игривость, изгибы… Так и вижу женственную Ольгу, хохочущую над экспромтом барона…

Вседержитель, следящий за мною, тоже улыбается:

– Да, смотрю, паренек ты не такой уж противный. Не только критикан. Есть все-таки то, что ты реально ценишь и любишь. Язык – это твое. Научишься им ворочать – понапишешь всякого. Словарик свой изобретешь, типа лексикона. И даже один роман тебе позволю сочинить – «Роман с языком».

А на Ольге ты женишься.

Призванье третье

После восьмого класса мой дружок Толя Куприянов уехал в Куйбышев в суворовское училище. Через год прибывает на каникулы изрядно повзрослевшим. Рассказывает кучу интересного. У суворовцев свой язык и фольклор. Изучают они не английский или немецкий, как простые советские школяры, а французский. Старшин, которые ими командуют, называют «пейзанами». Себя самих именуют на дореволюционный манер «кадетами».

В лесном массиве на берегу Иртыша отмечаем встречу бутылкой портвейна (маленькой, ноль пять), после чего Толя исполняет а капелла неизвестный мне и как бы народный романс «Я однажды гулял по столице – и / Двух прохожих случайно зашиб…». Ошеломляет кульминационная строфа:

Говорил ей, что жизнь 

потеряна.

Я сморкался и плакал в кашне.

А она мне сказала: «Я верю вам

И отдамся по сходной цене».

Прямо-таки почувствовал себя плачущим кавалером, а слова дамы несколько озадачили. Что значит «отдамся по сходной цене»? Жизнь во всей своей таинственности и непредсказуемости засверкала передо мною.

Вершитель судеб тут как тут:

– Песня не совсем народная. Ее автор – неблагополучный московский актер с душой поэта. С ним у меня еще будет уйма хлопот. А ты со временем разберешься в его двусмысленной семантике, а может быть – и в его двусмысленной судьбе. Жизнетворчество этого субъекта, по сути, книга, которая уже пишется. Осуществишь потом литературную запись? Мучительное будет занятие, но уж точно нескучное.

«И отдамся по сходной цене…» Что это может значить?  Константин Сомов. Иллюстрация к роману Лонга «Дафнис и Хлоя». 1930. Музей Ашмола, Оксфорд

«Сочинения Козьмы Пруткова». Такая книга (тоже в зеленом переплете) стояла в книжном шкафу родительского дома. Как и в сотнях тысяч книжных шкафов советского времени. Тиражи у виртуального классика были несметные: меньше «сотки» печатному станку не заказывали. Главлит внутрь текста не заглядывал и не метил красным карандашом «Проект: о введении единомыслия в России». Там такой стеб по адресу тоталитаризма: «Очевидный вред различия во взглядах и убеждениях. Вред несогласия во мнениях»! А особенно: «Истинный патриот должен быть враг всех так называемых «вопросов»!

Козьма Прутков поначалу меня напугал, неприятно озадачил. «Вы любите ли сыр? – спросили раз Ханжу» – что эта якобы эпиграмма означает? Или как бы афоризм «Одного яйца два раза не высидишь!» – полная ерунда. А особенно оттолкнули пьесы. На «Фантазию» отреагировал прямо как Николай I: он ее запретил, а я не дочитал с первого раза, бросил.

И уж полный нонсенс – пьеса «Любовь и Силин». Во двор к предводителю дворянства Силину въезжают иностранцы: Дон-Мерзавец и Ослабелла. Тоже мне имена! «Ослабелла» хотя бы походит на Изабеллу, но «Дон-Мерзавец» – ни в какие ворота…

Небесный покровитель явно раздосадован:

– Да у тебя еще молоко на губах не обсохло. Не готов ты такое читать, эстетически не готов. Язык пародии не разумеешь. Ну, ничего, возмужаешь – полюбишь. Поймешь, что помимо нормального мира Божьего мною создан был еще и абсурдно-пародийный антимир. Русский его филиал изготовлен руками братьев Жемчужниковых и Алексея К. Толстого.

Создатель прав оказался. Козьма Прутков по прошествии нескольких лет стал моим любимым писателем, а пародия – любимым жанром. Помня, что сам не сразу врубился, не осуждаю тех, кто не понимает парадоксального юмора, кто не получает наслаждения от философичных абсурдиков Козьмы Пруткова, кто не уважает Пародию.

Любимец небес Пушкин как отъявленный пародист и как постоянная мишень пародистов оказался для меня хорошим тренером в овладении двусмысленным жанром. Первый мой профессиональный опыт – доклад о пародиях на Пушкина – был сделан в альма-матер в 1969 году, а через двадцать лет вышла моя «Книга о пародии», которую я долгое время считал свои главным опусом. Бывает у филологов эдакая книга-супруга, в браке с которой рождаются все остальные. Пародия на долгое время стала для меня экспериментальной моделью Литературы как таковой.

Посчастливилось и подготовить в 1986 году собственное издание произведений Козьмы Пруткова. В легендарном издательстве «Книга», в редакции малоформатных и миниатюрных изданий. Компактного формата «Сочинения Козьмы Пруткова» с оригинально-гротескными иллюстрациями Леонида Тишкова. Там я составитель, предисловщик и комментатор. В примечаниях я, между прочим, дал лингвистический ключ к «Дон-Мерзавцу»: «комическая фамилия, образованная по аналогии с настоящими испанскими фамилиями на «z», что в тогдашней русской транскрипции передавалось через «ц», а не через «с», как в настоящее время (ср. в «Осаде Памбы: Гомец»)».

Непростой случай, но объяснил со временем – сначала себе, а потом и читателям. Раньше испанцы в России были не Гомес, Мартинес, Альварес, а – Гомец, Мартинец, Альварец. Потому и «Мерзавец» был похож на испанскую фамилию.

А во вступительной статье невольно объяснил и то, что казалось очевидным: «Мы то и дело цитируем Пруткова. О затянувшемся деле говорим: «Все в той же позиции», осуждая манерность, вспоминаем знаменитого ханжу, не просто любившего сыр, но находившего в нем вкус…»

По выходе книги звонит мне приятель, профессиональный литератор, отнюдь не лишенный остроумия, и благодарит:

– Наконец объяснил ты мне про этого ханжу. Оказывается, в эпиграмме высмеивается манерность. А я все никак не мог понять, в чем тут юмор.

Призванье пятое

Вы будете смеяться, но еще одна книга пришла ко мне в твердом переплете зеленого цвета: «Из воспоминаний» К.И. Чуковского. Потом она под названием «Современники» многократно выходила – и в «ЖЗЛ», и вне серий. Но первоиздание 1958 года было зеленое, и на нем золотыми буковками в столбик начертаны были имена персонажей: Репин, Горький, Андреев, Кони, Брюсов, Маяковский, Житков, Тынянов.

Читал я книгу впервые летом 1959 года в Алуште, и наименее известным мне в ту пору было тут имя Тынянова. Ну совсем не курортное чтение! Корней Иванович восхищается этим человеком, а меня как-то отпугивает его холодный блеск и нездешняя глубина.

В университете Тынянова практически не изучали, держали в арестантском халате с нашивкой «формалист». Тем не менее оказалась в моих руках вышедшая в 1965 году и подготовленная Степановым книга «Проблема стихотворного языка». С 1924 года она не переиздавалась и имелась только в спецхране Ленинки, поскольку Тынянов цитировал там суждение Троцкого о ритме прозы Андрея Белого – довольно остроумное, кстати.

(В 1993 году мы с Ольгой Новиковой готовили для издательства «Высшая школа» сборник работ Тынянова «Литературный факт», важнее всего для нас было дать читателям «Проблему стихотворного языка», где мы, конечно, вернули ехидство Троцкого, не пускаясь при этом в текстологические объяснения.)

Да, а будучи студентом, я там немного уразумел. Высокомерный Тынянов до профанов не снисходит: «Сукцессивность стиховой речи совершенно отличает самую структуру стиховой лексики от структуры лексики прозаической… Между тем проза с ее установкой на симультанное слово в гораздо большей степени коммуникативна».

Тут в два счета голову сломаешь и закричишь, как герой Дэвида Лоджа, попытавшийся читать Киркегора: «What the f*** does it mean?»

Всевышний ласково кладет мне руку на плечо:

– Успокойся, это пока мало кто понимает. Но одно могу сказать точно: это правда, а не надуманное наукообразие. Когда я создавал Стих и Прозу, то по самому замыслу Стих был сукцессивен, а Проза – симультанна. Термины можно было придумать и другие, но, знаешь, я до терминологических игр не охотник. Для меня главное – сущности. И для Тынянова тоже. Пораскинь мозгами, если у тебя таковые имеются. Поразмышляй над этой книжечкой лет двадцать – и придет понимание, которым ты сможешь поделиться и с другими.

Так оно и выйдет. В 1985 году друг нашей семьи Каверин позовет меня написать в раздельном соавторстве книгу о его друге, родственнике и учителе (Каверин и нас с Ольгой зачислил в тыняновские ученики, о чем свидетельствует надпись на подаренном им сборнике воспоминаний 1966 года).

Моя территория в нашем общем с Кавериным проекте – тыняновская теория. В 1988 году появится довольно тиражное издание: «В. Каверин, Вл. Новиков. Новое зрение. Книга о Юрии Тынянове».

Призванье шестое

Великий русский филолог (а еще и своеобразный поэт) Михаил Викторович Панов (1920–2001) в 1971 году был за вольнодумство исключен из КПСС и уволен из Института русского языка Академии наук, где он в своем секторе развернул грандиозный проект «Русский язык и советское общество». Сокрушительный удар по науке, а для Панова – житейский крах, он, по сути, с волчьим билетом выходит из здания на Волхонке.

Но служба нашлась. В мало кому известном НИИ национальных школ нужен был доктор наук для укомплектования ученого совета. Панова берут старшим научным сотрудником с окладом 350 рублей в месяц. Сумма достаточная для покупки хороших книг (зачастую по чернорыночным ценам), а также тортиков и конфет для чаепитий с коллегами и молодыми друзьями.

Туда же совершенно случайно (случайно ли?) приходит на должность младшего научного сотрудника один молодой пижон, у которого на лице написано: я здесь ненадолго. Узнав, что на соседнем этаже служит сам Панов, он затевает с ним разговоры, хвалится статьей, только что вышедшей в «Вопросах литературы». Старшему и младшему сотрудникам явно не хватает кулуарного времени, чтобы все обсудить, и старший приглашает младшего вместе с его женой в гости к себе домой. Живет он в Метрогородке – это метро «Преображенская площадь» плюс трамвай.

…Выходим мы тогда вдвоем из дома на Открытом шоссе, обновленные и окрыленные, садимся в трамвай, чтобы ехать на свою Большую Черкизовскую, а сзади нам кто-то негромко так:

– А вы не просто слушайте и беседуйте. Вы запоминайте, записывайте. Зря, что ли, я вас свел с оригинальнейшей личностью?

Оглядываемся – вроде никого. Потом будет четвертьвековая дружба с Михаилом Викторовичем, а в 2015 году в «Новом мире» опубликуется документальная повесть о Михаиле Панове. В 2018 году она войдет в мою книгу «Любовь лингвиста».

Повесть в моей литературной работе – центральная. Она входит в лингвистическую тетралогию вместе с «Романом с языком», «Пятьюдесятью свиданиями с русской речью» и книгой «Слов модных полный лексикон». Вместе с тем про себя называю ее «четвертая ЖЗЛ» (то есть Панов, поэт в стихах, в науке и в жизни, вписывается в мой личный ряд вместе с Пушкиным, Блоком и Высоцким).

Такое вот судьбы скрещенье.

Призванье седьмое

Блока я начал читать по синему двухтомнику 1955 года. Потом, когда мне довелось побывать в Саранске по любезному приглашению коллеги Светланы Дубровской, я прикоснулся к точно такому же изданию в библиотеке Бахтина, увидел деликатные карандашные пометки на полях. То есть мы с Бахтиным читали в те годы поэта по одному и тому же изданию!

Мне довелось общаться с тремя людьми, лично знавшими Блока. Один из них – Сергей Михайлович Бонди, который на лекции в той самой 233-й аудитории, в которую я потом буду много лет ходить на работу, рассказывает нам на лекции, как в 1913 году Блок позвал его вместе с братом, художником Юрием Бонди, к себе домой на читку пьесы «Роза и крест». После читки он подходит к братьям и по-доброму так спрашивает: «Ну, молодые люди, поняли смысл пьесы?» Они оробели, боясь что-то сказануть автору. Блок же отвечает сам: «А смысл в том, что мальчик красивый лучше туманных и страшных снов». Конечно, он сказал это иронически… После этого рассказа Сергея Михайловича я буквально улетел из Москвы в Питер 13-го года, влетел в форточку дома на Офицерской улице, где жил Блок и где сейчас его музей, словно намереваясь сказать: «Да нет же, Александр Александрович, я с вами поспорю! Смысл в том, что «сердцу закон непреложный – Радость – Страданье одно!» С этого момента у меня начинается настоящий роман с Блоком.

А Сергей Михайлович потом – уже при встрече у него дома – разоткровенничался:

– Да, а Любовь Дмитриевна… Ну, в общем, как говорится, на Богородице не женятся. Любовь Дмитриевна незадолго до своей смерти говорила Веригиной, а Веригина потом мне сказала, что у Любови Дмитриевны с Блоком ну… половое сношение… всего один раз только было.

Это было задолго до опубликования воспоминаний супруги Блока и, прямо скажем, поразило. Что делать с этой информацией, по-видимому, достоверной? Как соединить «поэзию» и «правду» в своем сознании?

– Как, как? В слове, – объясняет Главный Комментатор Всего На Свете. – Нужна новая биография Блока, лучше в формате «ЖЗЛ». Чтобы не советская была, но и без желтизны, без мещанства. Но это еще нескоро. И если реально получится.

Призванье восьмое

Старшая внучка Клава (тогда еще не поэтесса, а дошкольница) держит в руках книгу: Лев Толстой. Рассказы из «Азбуки». На суперобложке портрет автора – с большой бородой.

Вдруг спрашивает:

– А Пушкин дожил до старости?

– Да нет, к сожалению.

И рассказываю вкратце о дуэли и смерти.

– Какой ужас! – Клава говорит. – Не хотела бы я, чтобы с моим папой такое случилось.

Голос профессиональной судьбы незамедлительно послышался:

– Ну ты понял, о ком и для кого надо теперь небольшую и конкретную книжечку Пушкина написать? Чистый Пушкин, без всяких там концептов и выгибонов. А больше я тебя не побеспокою.