Бабушкина молитва

С длинными седыми волосами, в белой ночной рубахе, бабушка казалась существом из потустороннего мира. Исаак Левитан. Пляска ведьм (Ночь на Ивана Купалу). 1882. Литографии в журнале «Москва».  1882.№ 25. С. 202. Российская национальная библиотека, СПб

В нашей с бабушкой комнате было две кровати. Моя стояла у стенки, рядом с дверью. Бабушкина располагалась напротив, у окна. Из мебели в комнате еще присутствовал большой, от пола до потолка, деревянный двухстворчатый шкаф с зеркалом на одной из створок и бабушкина швейная машинка в углу.

Машинка была черная, старинная, с деревянной столешницей, с деревянными ящичками, с черными металлическими ажурными, как у Эйфелевой башни, ножками и такой же, похожей на вензель, прямоугольной педалью. (Сегодня эта швейная машинка могла бы легко украсить какой-нибудь провинциальный краеведческий музей.)

Днем, когда бабка быстро-быстро работала этой педалью, она была похожа на целеустремленного гонщика, который почему-то никак не может стартовать и уехать. Ночь приходила, когда бабушка щелкала тугим выключателем над моим ухом, электрическая лампочка гасла, и я лежал во мраке с уже бесполезной книжкой в руках.

Однако полной темноты не наступало. Из окна над бабушкиной кроватью часто падал мягкий свет луны и звезд. Выключив свет, бабка некоторое время стояла, держась рукой о спинку моей кровати, привыкая к полумраку. Пообвыкнув, она неуверенно шла к своему ложу возле окна, деревянные половицы тяжко скрипели под ее босыми ногами.

Полумрак сразу преображал действительность. С распущенными на ночь длинными седыми волосами, в белой ночной рубахе, в рассеянном свете луны, бабушка мне иногда казалась существом из потустороннего мира. И стоило мне только подумать об этом, как в голове у меня тут же появлялось слово: «Ведьма».

Тогда мне становилось не по себе. Иногда получалось прогнать от себя эти мысли. Но чаще страх захватывал меня, и я лежал в кровати, не чувствуя своего тела. Особенно жутко было в безлунные ночи, когда бабка гасила свет, я напряженно всматривался в темноту и видел только, как белый цвет штрихует просверками черноту. Как будто бабка исчезла, а осталась только одна ее белая рубаха, которая сама по себе медленно плывет по комнате от двери к окну.

Это продолжалось целую вечность, до тех пор, пока бабка не садилась на кровать, в этот момент ее телесность возвращалась обратно, растянутая металлическая сетка под ее грузным телом глубоко проваливалась и резко скрипела. Устраиваясь, бабка долгое время ворочалась с боку на бок, кряхтела, вместе с ней тяжко стонала кроватная сетка. Заняв наконец удобное положение, бабка внезапно замолкала и лежала тихо, укрытая белой простыней, похожая на сугроб.

В углу поблескивала своими металлическими частями швейная машинка, в темноте она казалась каким-то ведьмовским аппаратом.

– Бабушка, бабушка! – шептал я тогда, чтобы только услышать ее голос и развенчать эти чары ночного кошмара, убедиться, что это не ведьма, а моя бабушка.

– Шо, Кырылка? – спрашивала меня бабушка устало.

– Мне страшно, бабушка, – шептал я.

Хотя на самом деле вот этот ее глуховатый родной голос, вот это фирменное бабушкино обращение ко мне с буквой «ы» мгновенно расколдовало меня.

– Не боись, Кырылка, и спы, – успокаивала меня бабушка и приговаривала: – Свет погас, Христос при нас, Святая Богородица, спаси и помилуй нас.