Премьера оперы "Тоска" в Большом театре

Сцена Te Deum – исключительной красоты: тут и пушки палят, и Папу Римского в роскошных одеждах выносят, и лазерное светопреставление начинается. Фото Дамира Юсупова/Большой театр

В Большом театре завершилась серия премьерных показов оперы Пуччини «Тоска». Зрелище получилось эффектным – и только. Режиссерская идея и логика ее воплощения в этом спектакле размыты, а музыкальная интерпретация была, увы, не на высоте.

От итальянской команды – а над этой постановкой работали режиссер и сценограф Стефано Пода и дирижер Даниэле Каллегари – можно было бы ожидать крепкого спектакля в традиционном стиле (на родине оперы не особо приветствуют режиссерские новации), и это была бы одна из постановок «для звезд», наподобие вердиевского «Дона Карлоса», который идет на Исторической сцене, в последний раз – с беспрецедентным составом солистом (Нетребко, Герзмава, Доминго, Фурланетто). Но в «Тоске», кажется, не только зритель, но и сами артисты не догадываются, что хотел сказать режиссер.

Все приемы режиссера повисают в воздухе – в переносном и даже прямом смысле. Так, дважды появляется огромный колокол – спускается сверху в финале первого действия, затем, в перевернутом виде, в начале второго. Понятно, что колокольность «зашита» в пуччиниевской партитуре, да и удары колокола трактуются как набат судьбы, но Пода не вшивает эти приемы в повествование, они существуют сами по себе.

Дважды выезжает вперед и уезжает в глубину сцены ротонда (еще дважды поворачивается внутренней стороной) – тоже действие из разряда «чтобы что-то происходило на сцене». Единожды спускается с небес огромное крыло птицы (видимо, так маркируется замок Святого Ангела, где происходит действие), но так же исчезает, не привнося ничего в логику сценического действия. Да и само оформление сцены какая-то обманка: ее украшают знаменитые римские статуи, точнее, их гипсовые копии разного размера. Сцена Te Deum – исключительной красоты: тут и пушки палят (это по партитуре Пуччини), и папу Римского в роскошных одеждах выносят, и лазерное светопреставление начинается. Но желаемого контраста между высоким и низким, божественной литургией и откровениями взбешенного Скарпиа не достигается – все тонет в роскоши картинки.

Самое печальное, что музыкальная сторона спектакля оказалась даже не скромной, а для Большого театра, когда еще свежа в памяти блистательная февральская «Саломея», – просто провальной. Приглашенные солисты провалили премьеру, в особенности Массимо Джордано (Каварадосси) и Лианна Арутюнян (Тоска). Задавленный тенор, сопрано, выезжающее на крике, а в среднем регистре еле слышное, да еще и дирижер, который попытался из монументальной драмы сделать лирическое высказывание, что не было поддержано режиссерскими приемами.

При этом совершенно непонятно, какие отношения у этой пары, особенно по части Каварадосси. Влюблен ли художник в певицу, осталось неясным до конца. По-настоящему артист был убедителен только в одной сцене, когда с какой-то яростной радостью отреагировал на известие о победе Наполеона, – тут хотя бы проявились его политические пристрастия.

На этом фоне выгодно отличался исполнитель роли Скарпиа Габриэле Вивиани. Режиссер предложил ему банальный образ брутального злодея, и певец его легко обыграл, к тому же вокально он справился без особого труда (но и без особых художественных откровений).

В финале целый отряд солдат стреляет в Тоску, но она (исключительный, к слову, случай) не бросается вниз, а остается на сцене – наоборот, солдаты падают на землю. Как трактовать эту сцену? Например, что все преходяще, а искусство (ведь Тоска – знаменитая певица) – вечно? Но это только зрительская фантазия, не более.