Михаил Стрелец
Действия США вызвали острый дефицит электричества на Кубе. Фото Reuters
Энергетическая система Кубы исторически строилась вокруг доступной нефти. В первой половине ХХ века на острове только половина населения имела доступ к электричеству. После революции 1959 года началась масштабная электрификация: к 1980-му 95% населения было подключено к сети, главным образом благодаря дешевому топливу из СССР. Но распад социалистического блока в 1991–1992 годах («специальный период») обрушил энергетику – подвоз российского топлива прекратился, и к середине 1990-х производство электроэнергии упало более чем на треть.
С 2000-х годов важнейшим поставщиком нефти стала Венесуэла: по программе «Петрокарибе» Каракас продавал «компании Куба» нефть по льготной цене. Одновременно на острове начала развиваться «энергетическая революция» Фиделя Кастро (2006–2010 годы), призванная снизить зависимость от импорта: во многих больницах, школах и фермах появились солнечные панели, биогазовые установки и энергосберегающие технологии. Однако существенного изменения структуры генерации это не дало: по данным Международного энергетического агентства, на 2019 год более 80% выработки все еще приходилось на нефть и нефтепродукты. Доля возобновляемых источников энергии (ВИЭ) оставалась низкой (не более 5–6%): в основном биомасса из сахарного тростника, небольшие гидроэлектростанции (ГЭС) и уже отработанные дизель-газотурбинные электростанции.
Существовавшая до 2016 года «энергетическая матрица» выглядела так: установленная мощность – порядка 6–7 ГВт, из которых 80–90% на углеводородах. Объем выработки электроэнергии находился в районе 15–17 ТВт-ч/год. Эффективность сетей и станций была невысока: некоторые тепловые электростанции (ТЭС) простаивали из-за коррозии и отсутствия запчастей, но за счет стабильных поставок топливной смеси страна обеспечивала круглосуточное электроснабжение (перебоев не было, за исключением редких аварий и аварийных профилактических отключений). Ключевыми экспортерами топлива оставались Венесуэла (главный) и Мексика (второй поставщик, особенно начиная с конца нулевых); некоторое внимание уделялось собственным запасам – так, кубинская добыча нефти покрывала, по разным оценкам, около 30–40% потребления. Инфраструктура к 2016 году оказалась заметно устаревшей: сетям исполнилось 50–60 лет без серьезной модернизации, а единственная централизованная система хранения топлива была рассчитана на работу с поставками и резервами советских времен. Финансирование отрасли сильно уступало вложениям в туризм: только 12% всех инвестиций в 2010–2024 годах шли в энергетику, тогда как около трети – в гостиницы и на курорты. Ввод возобновляемых мощностей происходил точечно: например, к 2020 году на острове было установлено менее 200 МВт солнечных панелей и лишь десятки МВт ветровых ферм.
До санкций (до 2016 года)
Хронология. После «специального периода» 1990-х – времени жесткого экономического кризиса – энергетика Кубы восстановилась за счет поддержания связей с нефтеэкспортерами. В 2000-х годах при Уго Чавесе и последовательно при Мадуро запасы венесуэльской нефти позволили возвращать энергопотребление почти к уровню 1980-х. В 2006 году Кастро объявил «энергетическую революцию», запуская программу энергоэффективности и начальных ВИЭ (солнечные панели на школах, биогазовые системы в селе и др.). На этом историческая «электрификация» закончилась: на рубеже 2010-х значимых новых крупных ТЭС не запускалось и сеть продолжала стареть.
Ключевые показатели. До 2016 года ежегодная генерация колебалась в районе 15–17 ТВт-ч. Установленная мощность была порядка 6–7 ГВт, из них около 80–85% приходилось на ТЭС (преимущественно работающие на мазуте, дизеле и тяжелой нефти). ГЭС занимали лишь около 68 МВт (несколько мелких станций), ветро- и солнечная генерация составляли единицы процентов (солнечных ферм было порядка 67 штук общей мощностью ~157 МВт по состоянию на 2020 год), биоэнергетика включала несколько станций (сахарные заводы с когенерацией, суммарно несколько десятков МВт). По оценкам, доля возобновляемых источников в производстве электричества не превышала 5–6% (в основном за счет биомассы); почти весь остальной объем давала нефть.
Топливная зависимость. Куба не обладает значительными запасами нефти и газа. Ввоз топлива обеспечивал порядка 60–70% потребностей страны в нефти и нефтепродуктах. Главным поставщиком с 2000-х оставалась Венесуэла (бартерные сделки с большим дисконтом), которая покрывала львиную долю кубинского импорта. На втором месте была Мексика – в 2010-х Мехико несколько раз отправлял Кубе танкеры с нефтью (в том числе льготные партии). В последние годы до 2016-го бросались в глаза символические поставки из России – редкие танкерные рейсы, но их объемы были малы по сравнению с Венесуэлой. Собственная добыча нефти на шельфе составляла порядка 40% потребления, однако к 2016 году стала снижаться из-за истощения месторождений.
Инфраструктура. Сети и генерирующее оборудование к середине 2010-х сильно износились. Большинство ТЭС (Антонио Гитеррас, Лидьо Рамон Перес, Гавиота, Тринидад и др.) эксплуатировались по 40–50 лет. Топливохранилища (например, нефтебазы и единственное центральное хранилище) использовались активно, но модернизации практически не получали. Трансформаторы и линии передачи были перегружены – потери в сети возрастали. При благоприятном обеспечении горючим система могла выдавать ~90–100% проектной мощности, но при любых сбоях жизнеобеспечение сразу угрожало коллапсом. В то же время государство ставило энергетику в один ряд с «национальными приоритетами» (едва ли не столп экономики), поскольку стабильная подача электроэнергии считалась критически важной. Но низкие темпы ремонта, отсутствие валюты на импорт запчастей и невысокая плата населения за услуги породили хроническую уязвимость сети даже при до 2016 года относительно стабильных поставках топлива.
После введения санкций
После 2016–2017 годов линия США на изоляцию Кубы резко активизировалась. При Дональде Трампе американская администрация усилила «санкционный режим Хельмса–Бертона» и 29 января 2020 года подписала указ, разрешающий вводить тарифы на страны, поставляющие нефть на Кубу. Формально это было объявлено в рамках «борьбы с политикой Гаваны», однако фактически означало блокаду основного источника энергоносителей.
Практические последствия. Под давлением США поток нефти из Венесуэлы фактически остановился в конце 2019 – начале 2020 года. Прибывавшие прежде дизелевозами партии начали попадать под преследования (США захватили несколько танкеров, подозреваемых в контрабанде «санкционной» нефти). Одновременно США подталкивали другие страны не покупать кубинское топливо. Главным альтернативным каналом оставалась Мексика: по словам президента Клаудии Шейнбаум, до начала 2026 года везли порядка 19 000 барр/сут (преимущественно легких нефтепродуктов). Однако к началу 2026 года она приостановила поставки, опасаясь американских санкций. В результате на рубеже 2022–2025 годов импорт топлива сократился катастрофически: ежедневные поставки упали с порядка 70–80 тыс. барр/сут в 2019 году до менее 30–40 тыс. в 2025 году. Остаточная поддержка со стороны России позволяла частично компенсировать разрыв, но московские грузы (дизель, мазут) были нерегулярны и часто шли через третьи страны (регистрировались через Кипр и пр.).
Дефицит топлива и отключения. Последствия оказались очень серьезными. К 2024 году дефицит генерации достиг 1,5–1,6 ГВт в сутки при пиковом спросе около 2,5 ГВт. Это означало, что государство могло покрывать только 50–60% потребностей. В практической плоскости это вылилось в длительные отключения: на периферии свет подавали по 2–4 часа в день, в восточных провинциях Кубы и вовсе регулярно приходилось держать дома без электричества по 20–24 часа подряд. По оценкам энергетиков, «мягкий» режим ротационных отключений не укладывался даже в графики: талоны на свет стали нормой, а после каждого урагана (подтверждая уязвимость) происходили полные «блэкауты» всей сети (не менее четырех крупных за последние полтора года). Ситуация усугубилась и пандемией COVID-19: с 2020 года турпоток и экспортные доходы упали, что ограничило поступления валюты, необходимой для закупок топлива и деталей.
Финансовые ограничения. Санкции США в отношении банковских операций лишили Гавану доступа к международным финансовым рынкам. Даже дружественные государства – Россия, Китай, и без того обеспокоенные американской угрозой, – ограничивали кредитование. В условиях нехватки валюты кубинские власти «держали приоритет» за критически важными объектами: в первую очередь – за больницами, госпиталями, продовольственными предприятиями. Но это означало, что промышленность и население оказывались в очереди на отключения. Помимо прямого запрета на импорт топлива решение Трампа упорядочило процедуру торгов: теперь для каждой партии топлива кубинским поставщикам требовалась задача пройти «политику благотворительной помощи», что замедляло логистику. В итоге даже обычные закупки мазута и дизеля чаще проводились «по бартеру» или через третьи руки, с оплатой в золоте или с помощью товарного обмена. Правительство Кубы обращалось к Мировому банку и другим финансовым организациям с просьбами о кредитах, но без успеха – США фактически заблокировали и эту возможность.
Перебои и последствия для населения. Жители страны ощутили кризис по полной. Семьи были вынуждены сохранять запас продуктов при перебоях с электроэнергией и готовить еду «на несколько дней разом». Снизилось уличное освещение (по спутниковым наблюдениям на ночь освещенность городов упала примерно на 50%). Газовый сектор тоже пострадал: авиакомпаниям пришлось предупреждать о возможном обрыве поставок керосина. Экономические последствия – снижение производительности, закрытие малых предприятий – сочетались с социальным недовольством. Ежедневные брифинги правительства о планируемых дефицитах вызывали усталость общества, а неодинаковое распределение отключений («город получает свет, деревня сидит в темноте») провоцировало протесты.
Роль внешних партнеров. Кризис заставил Кубу искать поддержки. Россия подтвердила готовность продолжать «поставки нефти и нефтепродуктов» как гуманитарную помощь и даже пригрозила контрмерами против США. В 2024–2025 годах Москва передала Гаване несколько партий дизеля и мазута. На Кубу поступили и средства экстренной помощи: например, российский военный транспортный самолет Ил-76 11 февраля 2026 года доставил на остров более 80 т топлива. Важную роль сыграла и Китайская Народная Республика – правда, не как поставщик нефти, а как инвестор «зеленых» проектов. С конца 2024 года к Гаване пришли первые крупные китайские солнечные парки (несколько сот МВт). Также Китай поставил тысячи небольших солнечных панелей и систем хранения для отдаленных деревень. Но ни Россия, ни Китай не могли компенсировать общей нехватки топлива: российские объемы были невелики, китайские вложения пока касаются лишь ВИЭ, а реального бензина и мазута по-прежнему не хватает. Венесуэльских поставок в условиях кризиса не было – кроме эфемерных планов ОПЕК по выделению «кредитных баррелей» (они не реализованы ввиду лояльности Каракаса к Мадуро и влияния США).
В результате к концу 2025 года энергетическая система Кубы близка к коллапсу: государство способно ежегодно генерировать менее половины необходимой энергии. Эту ситуацию представители ООН уже назвали «энергетической блокадой», рискующей перерасти в гуманитарную катастрофу.
Развитие альтернативы
Что, если бы Куба раньше поставила на альтернативные источники и энергоэффективность? В гипотетическом сценарии, при котором страна с 2000-х годов вложила бы в ВИЭ столько же усилий, сколько вкладывает сейчас, кризис мог бы выглядеть иначе:
– технический эффект. Крупная сеть солнечных электростанций (СЭС) и ветровых ферм (допустим, 2–3 ГВт к 2025 году) позволила бы разгрузить топливные ТЭС. Дополнительные генераторы снизили бы пик спроса, уменьшили риски перебоев при отключениях. Распределенная генерация (солнечные панели на домах и сельских предприятиях) создала бы устойчивые к блэкаутам «энергетические острова». Биоэлектростанции на сахарных заводах (объемом по 50–100 МВт каждая) вырабатывали бы значительный процент электроэнергии за счет отходов тростника (байпасс тепла и пара), экономя десятки тысяч баррелей нефти в год. В совокупности такие установки могли бы обеспечить 30–40% генерации национальной системы, что смягчило бы зависимость от импортного топлива (если бы, например, в 2025 году имелось 1,5 ГВт СЭС и 0,5 ГВт ветроэнергетических установок, то при 5–6 солнечных часах в сутки эта «зеленая» мощность давала бы ~6–7 ТВт-ч в год);
– экономический эффект. Инвестиции в ВИЭ (несколько миллиардов долларов на десяток лет) по расчету окупаются за счет сэкономленной валюты на топливе. Каждый кВт-ч от установленных солнечных панелей и ветряков снижал бы необходимость закупки нефти и газойля. К началу кризиса (2025 год) это означало бы снижение импорта нефти почти вдвое (например, вместо 70% потребляемого топлива покупать только 30–40%, остальное покрывая чистыми источниками). Освобожденные валютные резервы можно было бы использовать на критичные нужды – например, на закупку оборудования и ремонт оставшихся ТЭС. Кроме того, отрасль ВИЭ породила бы новые рабочие места (монтажники, инженеры, техноуправленцы), уменьшив безработицу в сельской местности. Выбирая вклад в возобновляемые проекты, экономика в долгосрочной перспективе стала бы более устойчива к внешним шокам (колебаниям цен на нефть, международным ограничениям);
– социальный эффект. Более надежное энергоснабжение улучшило бы качество жизни; – меньше стихийных отключений означало бы меньше испорченных продуктов питания, стабильную работу больниц, школ, предприятий. Прогнозирование режима отключений ушло бы в прошлое, и население было бы менее подвержено стрессу и недовольству из-за частых блэкаутов. Уже существующие маленькие инсталляции (например, 17 000 солнечных панелей в 2019 году в отдаленных поселках) показали положительные изменения: семьи получили свет и воду в удаленных домах, независимые системы развивали небольшие фермы и ремесленные цеха. При большем масштабе эффект усилился бы: появление «энергосбережения» с переходом на СЭС на крыше домов, расширение сети биогазовых установок, замена ветхих двигателей на более эффективные;
– затраты и препятствия. Однако важный урок такого сценария – потребность в инвестициях. Примерно к 2030 году для достижения 30–37% ВИЭ власти Кубы оценивают требуемые вложения в 8–10 млрд долл. Страна не имеет таких свободных средств, поэтому самостоятельный «климатический» переход был бы затруднен. Возможно, именно из-за этого «поздний старт» фактически привел к вынужденному кризису. В любом случае даже гипотетическое отложенное развитие ВИЭ позволило бы к 2025 году хотя бы частично покрывать дефицит топлива и снизить масштабы аварий (например, при недостатке 1,5 ГВт «черного» дефицита наличие 0,5–0,7 ГВт «зеленой» генерации и системы аккумулирования снизило бы среднее плановое отключение на несколько часов в сутки);
– примерная оценка сценария. Допустим, к 2025 году Куба успешно построила 1,5 ГВт новых СЭС (выработка ~3–4 ТВт-ч/год) и 0,5 ГВт ветроэнергетики (~1–1,5 ТВт-ч). Добавление этих «чистых» 4–5 ТВт-ч повысило бы общую генерацию до ~14–17 ТВт-ч и покрыло бы до 40% прежнего дефицита. При этом топливные расходы упали бы на ~35–40% (экономия десятков тысяч баррелей нефти в сутки). И хотя оставшиеся ТЭС все равно требовали бы ремонта, ключевой эффект был бы достигнут: энергосистема выглядела бы менее хрупкой при внешних ударах. Таким образом, сценарий своевременного развития «чистой» энергетики мог бы сгладить остроту кризиса, хотя полностью бы его не предотвратил без параллельного финансового и институционального улучшения в стране.
Китайская модель. КНР – мировой лидер по развитию возобновляемой энергетики. С конца нулевых Китай проводил политику государственной поддержки ВИЭ на всех уровнях. Благодаря такой политике Китай вышел к 2025 году на совокупную установленную мощность ВИЭ в тысячи ГВт и резко сократил зависимость от угля. Заимствовать идеи КНР возможно лишь частично. Сходства: солнечные лучи и ветровой потенциал в отдельных областях Кубы сопоставимы с югом Китая; опыт строительства дешевых СЭС China-Africa или Belt and Road показывает, что китайские технологии хорошо масштабируются в тропиках. В целом китайская модель показывает: мощная государственная воля, одновременная индустриализация ВИЭ и жесткая финансовая поддержка способны за несколько лет сильно изменить энергетический баланс. Для Кубы принимаются некоторые элементы этой модели: государственные целевые планы (26–37% ВИЭ к 2030–2035 годам предъявлены в республиканских обязательствах). Но отсутствие достаточных внутренних ресурсов и более жесткие внешние ограничения делают невозможным «полный копипаст». Тем не менее двустороннее сотрудничество (России, Китая, стран ЕС, Латинской Америки) в электроэнергетике уже стало необходимым условием выживания кубинской системы.
Вывод. Кубинская энергетика сегодня балансирует на грани выживания. «Спонтанный» кризис последних лет – результат цепочки упущенных возможностей: разворачивания альтернативной энергетики и модернизации, когда для этого еще были ресурсы. Исторический опыт показывает: главной причиной уязвимости является однонаправленность – почти все на нефти. Поэтому именно сейчас ключевой стратегической задачей остается переход к более диверсифицированной, «чистой» энергетике. Без активного внедрения ВИЭ (вот чего хотели в 2014–2024 годах), а также без надежной поддержки извне Куба рискует остаться в череде аварий. Решение – сочетание внутренних реформ (инфраструктурных и институциональных) с внешней кооперацией. Только так Куба сможет обеспечить надежное электроснабжение, свести к минимуму социальные издержки кризиса и избежать повторения ситуации «энергетической блокады» в будущем.
