Борис Романов
|
|
Георгий Федотов верил в осмысленность исторического процесса, в победу человечности, духа и свободы. Фото с сайта www.bioslovhist.spbu.ru |
Труды Георгия Федотова стали известны в нашей стране только в годы перестройки. Несмотря на то что он был православным христианским мыслителем, современным отечественным клерикальным консерваторам и охранителям значительно ближе идеи Константина Леонтьева и Ивана Ильина, чем христианского демократа и либерального социалиста Федотова. Его не случайно сравнивали с Петром Чаадаевым и Александром Герценом за острый критический пафос по адресу правителей собственного отечества, причем как дореволюционных, так и советских.
Религиозное призвание народа
Георгий Федотов родился в Саратове 1 октября 1886 года. Отец был чиновником при саратовском губернаторе, мать – учительница музыки, а дед занимал должность полицмейстера. Отец скончался, когда Георгию было 11 лет, мать, оставив преподавание, была вынуждена жить на небольшую пенсию и воспитывать троих сыновей.
Георгий учился в гимназии в Воронеже и жил в интернате за казенный счет. Будучи еще гимназистом, увлекся, как и многие его товарищи, прогрессивными идеями шестидесятников и революционными идеями народников. Затем 18-летний юноша, уже считавший себя марксистом и социал-демократом, поступил в технологический университет в Санкт-Петербурге. Но учиться ему пришлось недолго.
В 1905 году студент Федотов принял активное участие в революционных событиях в родном Саратове, в деятельности подпольных социал-демократических групп. Его арестовали и приговорили к ссылке, однако благодаря заступничеству деда полицмейстера вместо отправки в Сибирь молодому революционеру позволено было выехать в ссылку в Германию, где он два года учился в Йенском университете.
Вернувшись в 1908 году в столицу, он поступил на историко-филологический факультет. По окончании учебы стал приват-доцентом Санкт-Петербургского университета на кафедре Средних веков.
Георгий Федотов, как и многие другие представители русской христианской мысли ХХ века, его друзья Николай Бердяев, протоиерей Сергий Булгаков, прошел период увлечения марксистскими и революционными идеями. Серьезное влияние на эволюцию его взглядов оказало знакомство с историком и богословом Антоном Карташевым, к тому времени порвавшему с религиозно-философскими идеями Дмитрия Мережковского и пришедшего к православию. В годы Первой мировой войны и революции наряду с научной работой Федотов принимал участие в религиозно-философском кружке Александра Мейера «Воскресение».
В 1920 году он переехал в родной Саратов, преподавал на кафедре Средних веков. В 1922–1925 годах работал в должности научного сотрудника факультета общественных наук Петроградского (Ленинградского) университета. В 1925 году вышла его книга «Абеляр» о средневековом философе и теологе.
В сентябре этого же года выехал в Германию, имея при себе удостоверение, позволявшее ему работать за границей по истории Средних веков. Однако вскоре приобрел в эмигрантских кругах известность как талантливый публицист и стал невозвращенцем. Особый интерес вызвала его статья «Трагедия интеллигенции».
В 1926 году Федотов был приглашен в Свято-Сергиевский богословский институт в Париже, основанный митрополитом Евлогием (Георгиевским). До 1939 года преподавал на кафедре агиологии (изучения жития святых). В 1928 году вышла монография Федотова о митрополите Филиппе Московском, осудившем жестокие деяния Ивана Грозного и убитым по его приказу Малютой Скуратовым. В конфликте митрополита Филиппа с Грозным Федотов увидел столкновение православной церкви как носительницы евангельского духа и христианской морали с жестокой самодержавной властью.
В 1931 году в Париже была опубликована книга Федотова «Святые Древней Руси». Автор, анализируя жития древнерусских святых, прослеживает, как формировался особый русский религиозный тип. Именно в допетровские времена сложился, по его мнению, архетип русской духовной жизни. Федотов верил, что каждый народ имеет собственное религиозное призвание, а его культура определяется своеобразием религиозного духовного наследия.
Ключ ко многим явлениям современной секуляризованной русской культуры он видел в изучении духовного наследия древнерусских святых. Сергия Радонежского он называл первым русским мистиком, отмечая, что от мистики до политики огромный шаг, но преподобный Сергий сделал его: «Всякий русский помнит благословение преподобным Сергием Донского на борьбу с Мамаем». Федотов подчеркивал огромное значение «вмешательства преподобного в судьбу молодого государства московского и благословение им национального дела». Высоко оценивал автор аскетический идеал святого Нила Сорского и «нестяжателей», выступавших против монастырского землевладения и казней еретиков.
При этом, будучи человеком демократических политических взглядов, Федотов отрицательно относился к духовенству из РПЦЗ, стоявшему на монархических позициях. Впоследствии в своей работе 1947 года «Судьба империй» Федотов, анализируя причины, приведшие к краху монархию и Российскую империю, и критикуя националистическую политику царизма, отмечал: «Два последних императора (Александр III и Николай II. – Б.Р.), ученики и жертвы реакционного славянофильства, игнорируя имперский стиль России, рубили ее под самый корень».
Что касается позиции противников самодержавия, то Федотов утверждал, что «после Пушкина, рассорившись с царями, русская интеллигенция потеряла вкус к имперским проблемам, национальным и международным проблемам вообще. Темы политического освобождения и социальной справедливости завладели ею всецело, до умоисступления». Эта недооценка остроты национального вопроса и роли национальных меньшинств сказалась, по его мнению, в годы революции и Гражданской войны.
Эмигрантские самоопределения
В эмиграции Георгий Федотов тесно сблизился с философом Николаем Бердяевым, бывшим эсером, публицистом Ильей Бунаковым (Фондаминским), а также с поэтессой и христианской мыслительницей Елизаветой Скобцовой, принявшей монашеское имя матери Марии.
В 1931 году вместе с Ильей Фондаминским и философом Федором Степуном основал журнал «Новый град» с широкой общественной и христианско-демократической платформой, где выступал как на исторические, так и злободневные политические темы.
В журнале авторами разрабатывалась оригинальная политическая и социально-экономическая доктрина христианского социализма, основанного на соединении христианских, в том числе православных, религиозных и культурных ценностей и социального прогресса, как альтернативы капитализму, фашизму и коммунизму.
Они критиковали либералов за недостаточное внимание к социальным вопросам. По мнению «новоградцев», существующая либеральная парламентская демократия должна быть реформирована, ей необходимо опираться на христианские ценности и стать органической и иерархической демократией труда, ума и таланта.
Выдающийся историк и либеральный политик Павел Милюков, главный редактор либерально-демократической газеты «Последние новости», выходившей в Париже, весьма критически оценивал идеологию «Нового града», назвав ее реакцией против революционности, максимализма и космополитизма руководящей части интеллигенции, принявшей форму рецидива славянофильства.
Федотов участвовал и в основанном Николаем Бердяевым философском журнале «Путь». В 1933 году вышла его работа «Социальное значение христианства», в которой он выступил как христианский социалист.
Федотов резко отрицательно относился к правому крылу белой эмиграции, группировавшемуся вокруг консервативной газеты «Возрождение», его представители видели в фашизме – сначала итальянском, а потом испанском – позитивную национальную альтернативу большевизму.
Уже в 1920-е годы он писал об опасности фашизма, угрожающего основам европейской христианской культуры и демократии. В 1936 году он публично высказался, что лидер испанских коммунистов Долорес Ибаррури, несмотря на несогласие с ее взглядами, ему ближе, чем генерал Франко.
При всем своем крайне негативном отношении к сталинскому режиму Федотов также выступил с одобрением антигитлеровской политики Советского Союза и его борьбы за создание системы коллективной безопасности в период, когда наркомом иностранных дел СССР был Максим Литвинов. Как известно, в 1934 году Советский Союз вступил в Лигу Наций и принял в ее работе активное участие. Тогда как Германия с приходом к власти национал-социалистов демонстративно вышла из Лиги Наций в октябре 1933 года.
Такая политическая позиция вызывала неудовольствие среди ряда представителей эмигрантской православной общественности. В 1939 году Георгию Федотову его коллеги, профессора Богословского института, предъявили ультиматум – перестать писать статьи на политические темы или уйти из института. Николай Бердяев откликнулся на изгнание Георгия Федотова из Свято-Сергиевского института статьей «Существует ли в православии свобода мысли и совести?». «Оказывается, – с иронией писал Бердяев, – что защита христианской демократии и свобода человека недопустима для профессора Богословского института. Православный профессор должен быть защитником Франко, который предал свое отечество иностранцам и утопил свой народ в крови».
Николай Бердяев и Георгий Федотов, будучи друзьями и разделяя общие ценности, нередко спорили по ряду принципиальных вопросов. Их полемика представляет большой интерес. Бердяев как мыслитель и философ был намного глубже и значительно проницательнее Федотова. Но Федотов был более последователен в своих воззрениях и лишен тех своеобразных противоречий, которые были свойственны работам Бердяева. Тех самых противоречий, подлинных или мнимых, которые так едко и зло попытался высмеять консервативный оппонент и Бердяева, и Федотова философ Иван Ильин в памфлете «Гений», где фигурирует мыслитель Белибердяев.
Федотов критиковал доктрину исторического детерминизма, в частности точку зрения Бердяева, что большевистский переворот стал неизбежным фатальным итогом насильственной революции в России. В то же время он признавал на примере английской и французской революций, что «всякая «великая» – отличающаяся жестокостью классовой борьбы – революция «заканчивается личной тиранией», и выступал с критикой тех историков, которые идеализировали великие революции прошлого и видели в них необходимое условие социального прогресса.
Так, французская революция, подчеркивал Федотов, привела не к торжеству свободы и демократии, а к якобинскому террору, а затем к установлению централизованной империи Наполеона. Но, как отмечал Федотов, родившаяся в XIX веке идея государства-нации как альтернатива феодальным империям возникла в результате соединения двух первоначально враждебных сил: консервативного национального романтизма и либеральных идеалов французской революции, провозглашающих народ сувереном – носителем государственной власти.
Также Федотов анализировал идеологическую и политическую эволюцию правящей коммунистической партии в СССР. Давая оценку насильственной коллективизации 1929–1933 годов, Федотов видел в этой жестокой политике не продолжение идей Октябрьской революции, а, наоборот, новую революцию сверху, уничтожающую важнейший прогрессивный результат Октября – земельную реформу.
В сталинизме Федотов усматривал существенный разрыв с большевизмом и ленинизмом, который «питался ненавистью к Российскому государству и его национальным традициям», и проводил спорные параллели между Сталиным и итальянским диктатором Муссолини. По словам Федотова, Сталин пытался «национализировать» коммунизм. «Оправдывая подвиг святого Владимира, Дмитрия Донского, Петра Великого, он чувствует себя продолжателем их исторического дела. Кажется, что он предпочел бы быть русским царем, чем вождем мирового пролетариата», – писал Федотов в журнале «Новый град» в 1937 году.
Как представитель христианской историософии он высоко оценивал учение о «богочеловечестве» Владимира Соловьева и философию «общего дела» Николая Федорова, видя в них христианское оправдание культурно-исторического творчества человека. Будучи христианским гуманистом, Федотов считал человека, его дух и культуру венцом и целью мироздания. Он с горечью констатировал, что «культура – или бескультурность – современных наций становится все более космополитической, безнадежно однообразной, а национальные традиции служат больше для декоративной рекламы внутренне пустой технической цивилизации».
В начале Второй мировой войны и немецкой оккупации Франции Федотову удалось выехать в США при содействии Американского еврейского комитета, который внес его в списки беженцев. В Америке Федотов стал профессором православной Свято-Владимирской семинарии, одновременно выступал как публицист в эмигрантском «Новом журнале».
Естественно, Федотов был полностью на стороне стран антигитлеровской коалиции, как и Николай Бердяев, занимал последовательно патриотическую позицию. В 1944 году вышла его статья «Рождение свободы», где он отметил, что Великобритания выработала универсальную систему демократических политических учреждений и «ныне победоносно борется со своими смертельными врагами». Англия и Россия, как впоследствии писал Федотов, боролись в годы Второй мировой войны за свое существование.
После окончания войны между двумя мыслителями возникли разногласия. Федотов критиковал Бердяева за просоветские симпатии, вызванные его патриотическими настроениями. Действительно, Георгия Федотова невозможно было представить сидящим, как Бердяев, в зале под портретом Сталина на заседании организации «Союз русских патриотов» во Франции или принимающим приглашение на прием в советское посольство по случаю очередной годовщины Октябрьской революции. На подобную критику со стороны многих своих друзей по эмиграции Бердяев обоснованно отвечал в «Самопознании», что судьба русского народа ему важнее отвлеченных либерально-демократических принципов.
Москва как преемница Византии и Золотой Орды
После начала холодной войны Федотов выступил как сторонник Pax Americana, полагая, что установление американской гегемонии и в перспективе создание некоего «мирового государства» под американским и британским контролем может быть благом для человечества. При этом он явно закрывал глаза на пороки американской политической системы конца 1940-х годов с ее преследованием людей левых убеждений, известной как политика маккартизма, а также с сохраняющейся системой дискриминации и сегрегации чернокожего населения страны.
Называя Россию обреченной империей в статье «Судьба империй», Федотов выступил как апологет создания так называемой Атлантической империи. «Нет основания бояться порабощения народов в случае победы Америки, – утверждал Федотов. – Экономические интересы, конечно, потребуют своего удовлетворения. Надо признать, что спасение мира стоит известных материальных жертв в пользу победителя».
А вот Бердяев видел главную опасность в возможном военном столкновении Запада с Советским Союзом. В то же время Бердяев был далек от апологетики позднего сталинизма, отмечая, что хотя возрождение национального чувства в России можно только приветствовать, но есть опасность сползания к национализму, «которое есть измена русскому универсализму и русскому призванию в мире».
В 1948 году на смерть Николая Бердяева Федотов написал очерк «Бердяев – мыслитель». «Основная жизненная интуиция Бердяева – острое царящее в мире ощущение зла, – замечает Федотов. – В этой интуиции он продолжает традицию Достоевского (Ивана Карамазова), но также и русской революционной интеллигенции».
Федотов считал, что большевики не смогли решить национальный вопрос и создать реальную федерацию, он полагал распад советской империи, державшейся на диктатуре коммунистической партии, неизбежным. «Если бы федеративный строй России осуществился в 1905 году с победой освободительного движения, он продлил бы существование империи на несколько поколений, – утверждал Федотов. – Но, к сожалению, народы, по крайней мере в наше время, живут не разумом, а страстями. Они предпочитают резню и голод под собственными флагами». Возможные же попытки Великороссии сохранить после краха коммунизма империю, по его мнению, будут носить временный характер и приведут к установлению националистической диктатуры.
Исследователи творчества Александра Солженицына отмечают перекличку его статьи «Раскаяние и самоограничение как категория национальной жизни» 1973 года со статьей Георгия Федотова «О национальном покаянии» 1933 года в журнале «Новый град». В ней писатель фактически повторяет и в то же время развивает некоторые мысли Федотова, в том числе негативные оценки последствий петровских реформ и всего петербургского периода нашей истории, названного Солженицыным периодом внешнего величия и имперского чванства.
О важности национального покаяния, в том числе за гонения на старообрядцев со стороны господствующей церкви, также говорит писатель в своей работе. Но Солженицын не разделяет взгляды Федотова и Бердяева на большевизм как на естественное продолжение русской истории и авторитарной политики царизма, в том числе критически упоминает известную формулу Бердяева «Москва Третий Рим – Москва Третий Интернационал».
По мнению Георгия Федотова, «Русь трижды отрекалась от своего древнего идеала святости, каждый раз обедняя и уродуя свою христианскую личность. Первое отступничество – с поколением Филофея, второе – с Петром, третье – с Лениным». Такой критический, но и весьма идеалистический взгляд на русскую историю был характерен для мировоззрения Федотова.
В своем осуждении так называемого русского мессианизма, выраженного в идее монаха Филофея «Москва – Третий Рим», Федотов доходит до утверждения, что «бедный старец Филофей отравил русское национальное сознание хмелем национальной гордыни». Речь идет о Филофее Псковском – старце псковского Спасо-Елеазарова монастыря, церковном писателе ХVI века, изречение которого обрело «второе дыхание» в России во времена императора Александра II в связи с русско-турецкой войной и планами взятия Константинополя.
Незадолго до смерти, в 1950 году, Георгий Федотов опубликовал в нью-йоркском журнале «Народная правда» статью «Республика Святой Софии», посвященную вечевой, демократической традиции Новгородской республики. Символом новгородской демократии был храм Святой Софии. В ней он отмечал, что «в этой традиции могут почерпать свое вдохновение православные сторонники демократической России».
В этой статье Федотов выступил против политического господства церкви. «Всякая теократия, – пишет он, – таит в себе опасность насилия над совестью меньшинства», полагая, что в «пределах восточно-православного мира Новгород нашел лучшее разрешение вечно волнующего вопроса об отношениях между государством и церковью». Тогда как «история, – заключает Федотов, – судила победу другой традиции в русской церкви и государстве. Москва стала преемницей одновременно Византии и Золотой Орды, и самодержавие царей стало не только политическим фактом, но и религиозной доктриной». Этот очерк стал фактически духовным завещанием Георгия Федотова.
Протоиерей Александр Мень в предисловии к изданной в 1990 году в СССР книге Георгия Федотова «Святые Древней Руси» так оценивал его творчество: «Федотов верил в осмысленность исторического процесса. Верил в победу человечности, духа и свободы. Он верил, что никакие темные силы не смогут остановить того потока, который течет к нам из первохристианства и воспринявшей его идеалы святой Руси».
В годы перестройки Георгия Федотова часто идеализировали, например, литературный критик либерального направления Бенедикт Сарнов назвал его «самым умным и самым тонким русским мыслителем ХХ века», в наше время мы чаще сталкиваемся с тенденциозной критикой его наследия.
Георгий Петрович Федотов скончался 1 сентября 1951 года в Нью-Йорке в возрасте 64 лет. Многие его идеи, особенно касающиеся необходимости сочетания демократических, либеральных ценностей с историческими христианскими традициями европейских народов и их национально-религиозной идентичностью, сохраняют свою актуальность, особенно в современных условиях, когда сторонники глобализма и некоторые политики левого толка стремятся эти традиции разрушить.
