Славянофилы на Западе

Александр Койре. Философия и национальная проблема в России начала XIX века / Пер. с франц. А.Руткевича - М.: Модест Колеров, 2003,304 с.

"Опять Россия и Европа? Опять национальная проблема? Опять западники и славянофилы? Сколько ж можно!" - воскликнет, вероятно, не один читатель при виде такого заголовка. И правда, казалось бы, что нового можно еще сказать на такую избитую тему? Но невольное раздражение быстро улетучивается по мере знакомства с текстом. Книга Койре вовсе не похожа ни на догматизированную тягомотину консервативных публицистов, ни на малосодержательную жвачку перелицованных в монографии диссертаций, без конца тиражирующих одни и те же клише.

Имя Александра Койре (Койранского), одного из русских учеников Гуссерля, покинувшего отечество в 1919 году и ставшего впоследствии влиятельным философом предвоенной Франции, а после войны приобретшего всемирную известность в качестве авторитетного историка науки, в России хорошо известно. Работы Койре по истории науки были частично опубликованы еще в Советском Союзе, переводы его небольших очерков о немецких мистиках и спиритуалистах XVI-XVII вв. (Франке, Швенкфельде, Вейгеле и Парацельсе) вышли в 1994 г. в небольшом издательстве "Аллегро-пресс", а итоговый труд по философии и науке Нового времени "От замкнутого мира к бесконечной Вселенной" выпустило в 2001 г. издательство "Логос". Во многом именно под влиянием Койре развивались историко-научные исследования советского времени, такие, например, как книги Пиамы Гайденко об эволюции понятия науки в культуре Нового времени. Однако в качестве историка русской философии он предстает перед нами впервые.

Многие особенности очерка Койре связаны с тем, кому он адресован. Среднестатистическому западному читателю очень трудно объяснить, что такое русская философия. С одной стороны, слишком уж велик культурный барьер, слишком много приходится попутно объяснять про особенности общественного уклада и нравов александровской и николаевской России. С другой стороны, слишком уж похожа эта самая русская философия в глазах европейца на цепь механических заимствований из западной философской классики, так что остается непонятным, что в ней такого особенного, собственно русского. Койре стремится устранить оба препятствия, терпеливо разъясняя и условия формирования философии в России, и особенности ее взаимодействия с европейской.

Парадоксальным образом, именно потому, что книга Койре адресована главным образом западному читателю, она представляет особый интерес для читателя русского. И не только для среднестатистического, но и для специалиста. Огромное преимущество Койре перед большинством современных русских исследователей отечественной философии девятнадцатого века - хорошее знание западной философии того же периода. Благодаря этому Койре, с одной стороны, без всякого псевдопатриотизма трезво оценивает степень зависимости нарождающейся русской философии от немецкой, а с другой - повсюду проводит четкое различие между реальными Кантом, Шеллингом, Гегелем и их весьма приблизительными образами, вдохновлявшими любомудров и участников кружков двадцатых-тридцатых годов, откуда вышли впоследствии и славянофилы, и западники. А это как раз то, чего в работах отечественных специалистов днем с огнем не сыщешь.

Конечно, утверждение переводчика и автора послесловия Алексея Руткевича, бесспорного знатока творчества Койре, что книга не устарела, - популяризаторское преувеличение. С 1929 года сильно изменились прежде всего представления о той самой немецкой философии, на связь с которой Койре так настойчиво указывает. Появились на свет из архивов многочисленные тома фихтевских и шеллинговских лекций, рукописные материалы и дневники Шеллинга. Подверглось радикальному переосмыслению творчество Окена, Баадера, Стеффенса, чьи имена постоянно мелькают на страницах книги. Да и русские архивы приоткрыли много такого, чего Койре знать не мог. Но даже за вычетом всего этого остается главное: метод, в основе которого - пристальное внимание к контексту, взвешенная оценка влияний, точность и еще раз точность. Есть чему поучиться.