В чем радость-то?

Роман «Что делать?» был закончен Николаем Чернышевским в апреле 1863 года, в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости, и публиковался в «Современнике» в мартовском-майском номерах. 

Есть так называемые вечные вопросы. Самые звонкие из них, в пределах русской словесности, – это, конечно, герценовское «Кто виноват?» и чернышевское «Что делать?» (просто потому, что вынесены в заглавие книги). Но и «А судьи кто?» Грибоедова, «Тварь я дрожащая или право имею?» Достоевского, «Кому на Руси жить хорошо?» Некрасова, «А был ли мальчик?» Горького тоже как новенькие и цитируются, цитируются, блестят. Реже попадают в фокус «Где все?» Салтыкова-Щедрина, «Что дальше?» Льва Троцкого и «Что же с нами происходит?» Шукшина, но вспоминают и о них.

Считать, что у русской литературы эксклюзивное право на такие вопросы, наверное, можно, но это будет неверно: одно шекспировское «Быть или не быть?» миллион раз помножено на само себя и в художественном слове и где угодно.

Впрочем, у любого писателя можно найти свой вечный вопрос. Другое дело, что громко и до сих пор звучат лишь те, на которые у авторов хватило силы и искусства – нет, не ответить, а убедительно проиллюстрировать их сюжетом. Вечный вопрос не требует ответа. Его, по правилам, не должно быть вообще, иначе вопрос станет ответом, а ответы никому не нужны: любой ответ «как жить» – это нарушение прав человека и начало диктатуры.

Несмотря на дальнейшее развитие сюжета, где, казалось бы, должен содержаться ответ, его нет, вопрос остается только вопросом… А если докапываться, то приходишь к одному, универсальному для всех вечных вопросов, ответу: «А кто его знает…» В самом деле, никто же всерьез не думает, что финал «Гамлета» – это ответ на вопрос «Быть или не быть?» – или у Чернышевского все однозначно прописано насчет «Что делать?».

Более того, вечный (пора уже, наверное, переходить на термин «экзистенциальный», но слово подзатаскано, применяется ко всему подряд, лучше пока обойтись без него) вопрос – по сути, даже не вопрос, а слабо закамуфлированный под него вопль отчаяния – вырывается, когда до краев, до безысходности допекло, и обращен ни к кому или, что почти одно и то же, к Богу. Все вечные вопросы сводятся к первоначальному – Иова: «Господи, за что?», который каждая эпоха формулирует для себя по-своему.

Не новость: только то, что хорошо отрезонировано со своей эпохой, звучит потом всегда. «Быть или не быть?» – главный вопрос постренессансного времени, маньеризма, когда мир в очередной раз вдосталь отвеселился и рухнул. «А судьи кто?» появилось, когда от праздника победы над Наполеоном не осталось ничего, кроме той горечи, что вскормит декабристов. И так далее. Последний по времени – «Что же с нами происходит?» – был задан эпохой, обессилевшей после похорон сталинизма, ставшей добычей сталинизма нового.

Вечный вопрос возникает в момент перелома – от эйфории к отрезвлению и следующему за ним отчаянию. От «Был человек в земле Уц, имя его Иов, и был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен, и удалялся от зла. И родились у него семь сыновей и три дочери. Имения у него было: семь тысяч мелкого скота, три тысячи верблюдов, пятьсот пар волов и пятьсот ослиц, и весьма много прислуги; и был человек этот знаменитее всех сынов востока» до «Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева?» и «Зачем Ты поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость?».

Вечный вопрос может быть задан кем угодно, но чаще всего его хотят слышать только от писателя. Однако вот уже почти сорок лет, после шукшинского, – затишье, хотя сменилась не одна эпоха отчаяния и не три, и каждая из них вполне могла разродиться собственной формулировкой «за что?». Могла, но не сумела.

То, что сейчас – время разнузданной, немотивированной радости, вроде как и доказывать излишне, неудобно. «Бодрячком, бодрячком!» – подгоняют все всех: телерадиоголоса, туроператоры зарегистрированных и незарегистрированных фирм, уличные торговцы гостей и хозяев города. Бежать и радоваться; радоваться и бежать, не задавая вопросов. Все равно куда, все равно чему. Чем быстрее бежишь, тем больше радуешься: простая механика. Остановился на минуту дух перевести, задумался или созерцнул чего-то – выпал из контекста, труп, похоронили, побежали дальше радоваться бегу.

Движение непременно коллективное, большими массами: «Все на выборы!», «Все на распродажу!», «Все на премьеру!», «Все к нам!», «Все туда!», «Все сюда!», для инвалидов предусмотрены отдельные сходы и дорожки, если их нет – сейчас же беги жаловаться.

И это не соревнование. Прийти первым – такой задачи не ставится. Опоздать нереально: не семидесятые-восьмидесятые, всего и так на всех хватит.

В спешке, правда, не очень думается, но этого, похоже, никто и не требует. Велено радоваться: слава богу, все плохое закончилось, впереди только хорошее. Но при этом – трудно не заметить – радость чисто адреналиновая, эндорфиновая, продукт перегонки. Орган для радости еще не отрощен и – в такой горячке – вряд ли сумеет отрасти. Скорее уж, другие атрофируются. Тот же мозг, например. Хотя, может, перед этим еще и успеет подумать: а собственно…

Если цель движения – само движение, и ни успеть, ни опоздать невозможно, то этот бег – бег на месте, а бег на месте – не что иное как танец. Просто танцуй, чтобы не выпасть из реальности. Царь Давид, танцующий пред Господом; Шива, создающий в танце мир, танцующие дервиши, пляски шаманов? Политтехнология заклятия реальности хорошо известна. Точно так же, если весь народ заставить танцевать, то реальность, какой бы безрадостной она ни была, и впрямь раздвоится, и вторая будет веселой. Ничего нового: «Жить стало лучше, жить стало веселей» – магия-с.

Но вот она – усталость от радости. Отрезвление – и реальность снова одна. И бег приостановился. Танцевали-веселились, осмотрелись-прослезились.

Так в чем радость-то?