Лаканомика

Ольга Кириллова. Серп холодной луны: Реконструкция моделей чувственности.
– СПб.: Алетейя, 2010. – 176 с.

Главное достоинство этой книги – в попытке вступить в эпистемиологические отношения с «эрогенными зонами» (пост)советской действительности так, как это сделал Славой Жижек применительно к Европе, интерпретировав общее состояние ее организма через психоаналитический метод Лакана. Правда, методология Жижека не сводилась только к Лакану. Жижек, по мнению компетентных специалистов, исходит из полифонии по меньшей мере четырех разных пониманий субъекта и соответственно четырех различных этических позиций, выраженных противостояниями Хабермас–Фуко, Альтюссер–Лакан. Если предельно редуцировать данную методологию, я бы рискнул предложить такую формулу: Жижек – это Лакан плюс Маркс. То есть если обернуть эту формулу, Лакан без Маркса сейчас – все равно, что Маркс без Лакана в советское время, то есть фигура неизбежно тоже идеологическая.

Психоаналитическое обозрение картины Ивана Крамского «Незнакомка» в этой книге напоминает показательную культурологическую экскурсию Владимира Топорова вокруг Медного всадника с опорой на Георгия Федотова. То есть теперь можно констатировать, хотя это, возможно, и не входило в намерение автора, в петербургском тексте наличие двух визуальных полюсов – Всадника и Всадницы (или, как у Бориса Пастернака, «измученной всадницы матраса», не в ущерб более ранней картины с таким названием кисти Карла Брюллова). Взгляд Незнакомки как взгляд кладет начало внедрению в визуальную культуру текстуального феминоцентризма культуры декаданса с ее культом femme fatale. Масштабы последующего китчевого использования «русской Джоконды» вполне сопоставимы с массовым копированием «Джоконды»-оригинала с пририсовываниями ей усов и высовыванием из нее языка, вплоть до коллажной попытки милицейской проверки документов включительно.

Либо женюсь, либо в мраморе изваяю. Франсуа Буше. Пигмалион и Галатея, 1767. СПб. Государственный Эрмитаж

Далее машина лаканомики, со всеми своими приобретениями и отсутствиями, вырывается на оперативный простор широких обобщений насчет обольщений. Кинематографической проекцией улавливающего взгляда, помимо прямого визуального цитирования «Незнакомки» в фильме «Калина красная» Шукшина, предстает «бесконечно интеллектуальная и чувственная, очень нервная и темпераментная, но в то же время несомненно изломанная и манерная Маргарита Терехова в роли графини Дианы в отечественной экранизации комедии Лопе де Вега Карпьо «Собака на сене» (1618) в постановке Яна Фрида («Ленфильм», 1975)». Среди дальнейших моделей «текстуальной чувственности» – «принцип Галатеи», который материализуется в ходе экранизации повести Алексея Толстого «Граф Калиостро» в фильме Марка Захарова «Формула любви» на двух уровнях, растягивая время и пространство на тысячелетия и версты вперед и вспять, при этом предельно концентрируя в актуальном моменте детерриторизации: «Время нужно наполнять событиями, тогда оно летит незаметно». На уровне молодого помещика Алексея Галатея воплощается в потасканной обольстительнице Лоренции, а бесплотная «мечта» материализовалась в реальной Марии. На уровне пришельца из вечности Калиостро следует пигмалионова неудача. То, что преподносится как «диалектика Галатеи», – скорее диалектика русского Гамлета: «Либо женюсь, либо в мраморе изваяю».

Общее впечатление от книги – как от хлопка, которым врач в начале фильма Андрея Тарковского «Зеркало» пробуждает после сеанса гипноза способность к речи (русскому языку как таковому) у заикающегося юноши (даже если этот хлопок – что-то вроде выстрела Дантеса). Функция взгляда Ольги Кирилловой – инициирующая функция «надреза». «Тебя вели надрезом» – в данном случае рукою Лакана.