Что не досталось современникам

Борис Чернышев. Ленинград. Крюков канал. 1930 год.
Фото предоставлено Третьяковской галереей

Столетний юбилей Бориса Чернышёва (1906–1969) отмечался в прошлом году. Потому выставка в Третьяковке выглядит запоздалой, но это как раз тот случай, когда даты не важны. Если бы у Чернышева и не было юбилея, его необходимо показать просто бы из любви к искусству. Мастер монументальных панно, оформлявший и дома культуры, и кинотеатры, и станции метро, в Инженерном корпусе он представлен работами «для себя» – графикой и этюдами, в которых чувствуется не только прекрасная школа. Хотя и она говорит о многом: Чернышев учился во Вхутеине у Надежды Удальцовой и Льва Бруни, а заканчивал образование уже в Ленинграде, у Петрова-Водкина. Но стиль его – совершенно особый, «свой», поэтически многозначный и откровенный, в котором как-то подспудно чувствуется весь художник, прямой, открытый, бессребреник, с принципами, которым не изменяет. И чувствуется это даже безо всякого знакомства с его биографией. Хотя, прочитав ее, только убеждаешься, насколько не в состоянии обманывать лишенное лукавства искусство. И почему настолько естественным выглядит тот факт, что первая персональная выставка Чернышева прошла, когда тому исполнился уже 61 год.

Отвлекаясь от жизнеописания, подробно представленного в тщательно подготовленном каталоге (хотя о работе в Мастерской монументальной живописи у Фаворского и Бруни упомянуть все же стоит), невозможно забыть сами работы. Здесь и фрески, и мозаики, и пейзажи Монголии, где Чернышев побывал солдатом в 1945-м, метафизические виды послевоенной Москвы и совершенно античные по своему духу работы из Цхалтубо. «У источника» 1950 года – настоящий графический шедевр, напоминающий скорее иллюстрацию к Апулею, чем пейзаж из советской действительности. Работа выполнена на кальке. Чернышев часто рисовал на оберточной бумаге, кальке или старых газетах. Журналистские тексты сталинских и более поздних времен так и норовят прорваться сквозь женские лица и цветы. Но у этих текстов в большинстве своем нет тех качеств, что позволяют сквозь сиюминутное прорасти вечному. Хотя как памятник эпохи они незаменимы. Сама же эпоха делается в итоге такими вот необязательными на первый взгляд пейзажами и натюрмортами, зарисовками мест, куда забрасывает судьба, характером, стремящимся не к славе, но к внутренним горизонтам.