Павла, Аля-кошка и мухи-дроли. Давняя история, когда все были живы и здоровы

Вот мы в Архангельской области, в деревне Нылоге на реке Нылоге. Уже настроили слуховой аппарат на обработку непривычных звуков: «цо» («что»), «яича» («яйца»). Фото из архива автора

2 июля 91-го года в поезд Москва–Воркута тяжело грузился малый женский отряд. Две Наташи, Таня, студентки филфака, под предводительством третьей Натальи (Алексеевны Артамоновой) ехали в ежегодную экспедицию записывать архангельский говор и не знали, что деревенские будут различать тезок по росту и возрасту: Наташа-большая, Наташа-маленькая и Лексевна. Опытный диалектолог Артамонова организовала подготовку еще в Москве: загодя мы отправили по почте посылки с тушенкой и сгущенным молоком. Теперь затаскивали неподъемные рюкзаки, набитые в основном продуктами, направляясь в Котлас. По приезде туда успели прокатиться на теплоходе в совсем тогда не туристический Великий Устюг, понырять в быстротекущей Северной Двине. Вода теплая, песок чудесный. Прохлаждались и прогревались. Мы точно на Крайнем Севере?

Вдыхая аромат необыкновенных сдобных булок, с удовольствием ловили на себе заинтересованные взгляды устюжан. Вокруг все действительно «окают», а в местном книжном «Циники» Мариенгофа!

Из Котласа мы улетели на «Аннушке» в Вилегодский район. Трясло жутко; кукурузник приземлился в чистом поле. И небо словно опрокинулось на нас: низкий горизонт, холмы, высокая трава… Мы точно здесь по делу?

Не сразу расслышали, как называется деревня, в которой нам жить: Нылога – что-то финно-угорское? Не сразу запомнили, как звать будущую хозяйку: то ли Осиповна, то ли Викторовна, но точно Павла. Настраивали слуховой аппарат на обработку непривычных звуков: «цо» («что»), «яича» («яйца»). Тяжело в учении, а в бою еще тяжелее оказалось.

Павла Викторовна встретила нас неласково, но другой избы для московской группы не нашлось, и председатель сельсовета переупрямил ее. Деревня так и постановила: в школе селить опасно, могут и потоптать городских девок, а к Павле не полезут. Худенькая, маленькая старушка за семьдесят вела свое опрятное, добротное, по-архангельски основательное хозяйство одна. Ее просторная пятистенка с большим двором, огородом и живностью в теплых сенях дома стояла на краю Нылоги. Говорила Павла мало, двигалась быстро и глазами старалась с нами не встречаться. Боялась, что объедим, боялась, что натопчем. Да еще баню топи, постель стели.

В тихой, чистой, похожей на хозяйку избе и нам хотелось стать незаметнее. Дом как будто весь состоял из складок – углов, закутков и подробностей. И никакой нордической сдержанности в красках. Разноцветье плетеных дорожек на полу, плюшевых скатертей на столах; накидки, пластмассовые цветы – все пестро и нарядно. Но настенные часы тикают, Ленин и Богородица из красного угла смотрят, высокая перина с пирамидой идеально белых подушек – попробуй помни ´. Да и некогда нам: хозяйство наладили, надо ходить по домам и строчить в тетрадки.

«Павла Викторовна, а вы давно в Нылоге живете?» Возмущенный возглас и интонация, вопросительно задирающая вверх концы слов: «В Нылоге-то – в реке! А у нас-то – на Нылогеее!»

На Нылоге и кругом шел сенокос. Днем застать можно было только не работающих в поле. Деревенские пенсионеры не понимали цель нашего прихода и в первую очередь норовили накормить. Выставляли на стол банку жирной-прежирной сметаны. «Главное – негатив из себя вытрясывать!» убеждал нас бывший бухгалтер, нестарый, бодрый мужик с золотыми зубами, весело огревавший газетой то там, то тут пробегавших тараканов.

«О, мухи дролятся!» И шварк по столу полотенцем. Будто вторя идеологически выдержанному главбуху, местная знаменитость Аля-кошка как бы извинялась перед нами за фривольные мушиные игры. Местное прозвище – потому что разрез глаз кошачий и взгляд хитрый, а знаменитость потому, что экспедиция 50-летней давности записала бойкую девушку Алевтину – эту самую Алю-кошку! Спустя полвека, к нашему диалектологическому счастью, говорливости в ней не убавилось.

После записи труды во славу очередного тома «Архангельского областного словаря» продолжались: мы удобно устраивались в Павлином дворе, раскладывали на покрывале тетради и стопки карточек для отдельных слов, вычленяемых из потока речи, – разоблачались до купальников, но солнце подлейшим образом пряталось! Заслоняя тучи, возникала фигура Артамоновой. Наталья Алексеевна, глядя на наши посиневшие, а не загоревшие тела, качала головой.

Колодец, заросли, романтика. Все - невозвратное.  Фото из архива автора

Настоящие хлопоты для нее случились, когда мы внезапно и разом все заболели. Павла уступила свою хозяйскую перину, перебравшись спать на печь. А потом и гречневой кашей из этой печи кормила – ни до, ни после мы такой не едали – и баней лечила, и все чаще заговаривала, и в глаза смотрела внимательнее, хоть и исподлобья. Замуж не вышла, детей никогда не имела, очень брата любила и смерти боялась. Мы осмелели и попросили показать, что в сундуке. Павла Викторовна охотно разложила архангельские узоры невостребованного приданого: сарафан, рубаху со станом и обширный парк обуви на все случаи жизни и сезоны – лапти, ступни, уледи. Все перетрогать можно и разглядеть. Торжественно и сосредоточенно Павла все примерила. Потом достала из лакированного серванта крошечную бумажную гармошку. С нежностью гладила шершавыми, мозолистыми пальцами дорогой сувенир: «От брата поминок осталось».

Прощаться было тяжело. Павла все подкладывала ягод, грибов и хотела подарить вышитые полотенца. И даже отдала Наташе-маленькой икону, оклад которой та терпеливо и с надеждой очищала всю экспедицию. Ученица Никиты Ильича Толстого, она писала курсовую про краски в русской иконописи.

Мы грузились в автобус, а Павла махала рукой и утирала слезы, как в кино про деревню, краем повязанного под подбородком платка. Пока ее хрупкая фигурка была различима, мы бодрились изо всех сил, махали в ответ, но по мере удаления валкого автобуса пыль застилала ее, и мы могли нареветься вволю.

Я обещала писать и написала. После экспедиции, уехав на каникулы домой, дала обратный адрес – душанбинский. Ответ застал меня в крайне возбужденном состоянии: три дня в августе 91-го года, подпрыгивая перед телевизором, я смотрела путч и «Лебединое озеро», готовая телепортироваться через экран прямо на площадь перед Белым домом. И очень горевала, что лето вышло крайне неудачным: в Архангельской области побывала, а до Белого моря не доехала, учусь в Москве, а когда творится Большая История, сижу в проклятом Душанбе и читаю пролетевшее с Севера на юг письмо Павлы: «Я стала обжыватся сразу было скучно но я все хожу в лес за грибам выреме идет быстре а тепер опят буду копат картошку привет от али кошки… мы пока все жывы и здоровы».