Геннадий Гутман
Аркадия Райкина называли человеком с тысячью лиц. Кадр из фильма «Люди и манекены». 1974–1975
«У нас была великая эпоха», – непререкаемо заявил растерянному переменами советскому гражданину Эдуард Лимонов, впервые после эмиграции приехавший в 1989 году в Советский Союз. Был ли он прав, пусть каждый судит сам, если жил в те годы. Я же могу сказать, что в ту эпоху у нас были и великая литература – Андрей Платонов, Михаил Булгаков, Осип Мандельштам, Анна Ахматова, и великое кино – Дзига Вертов, Сергей Эйзенштейн, Андрей Тарковский, и великий театр – Константин Станиславский, Всеволод Мейерхольд, Юрий Любимов. Список можно длить до бесконечности, много еще чего великого было, несмотря на уродливую во многих отношениях советскую жизнь. Ну, вы помните: все дефицитное из-под полы, за границу не пускали, того же Платонова травили, Любимову запрещали ставить, фильмы Тарковского отправляли на полку. «Список благодеяний» (Олеша) советской власти можно длить и длить, но я сейчас не об этом. Хочу поговорить о так называемом «легком жанре», в котором работали великие мастера. Такие, как Аркадий Райкин, чья звезда засияла особенным светом на сцене Ленинградского театра эстрады и миниатюр (ныне Театр эстрады имени А.И. Райкина), в котором он проработал почти всю творческую жизнь.
Антисоветчина в центре Москвы
Советский юмор имел вкус специфический. Как в одной из интермедий великого артиста, в которой герой рассуждает об извечном советском дефиците: «Я прихожу к тебе, ты через завсклада, через директора магазина, через товароведа достал дефицит! Слушай, ни у кого нет – у тебя есть! Я попробовал – во рту тает! Вкус специфический! Я тебя уважаю». Райкин это произносил как «вкус списифисский», что еще больше подчеркивало уродливость системы, существовавшей в Советском Союзе.
Специфический вкус был и у сатиры, которой дозволялось быть только социальной. Политическая была выжжена к 1930-м. Вволю можно было ругать «врагов» – от Бухарина до Троцкого, капиталистов-империалистов с Уолл-стрита и западных политиков – от Чемберлена до Тито. Разумеется, лица в этой колоде менялись в соответствии с линией партии. Вплоть до 1990-х разрешалось бичевать внутренние (скажем так) отдельные недостатки, то бишь торговлю (икра с черного хода), строительство (долгострой), транспорт (трамвая ждали часами), медицину (попасть к хорошему профессору можно было только за взятку). Не возбранялось ругать пьянство и бескультурье. Категорически запрещалось критиковать советскую власть и коммунистическую партию, при которых эти самые «отдельные недостатки» и стали повсеместными. Ну а о том, чтобы высмеивать учение Маркса–Энгельса и вождей революции Ленина–Сталина или даже не критиковать, а пошутить насчет очередных «судьбоносных решений», и говорить нечего.
Райкин пытался выйти за границы «списифисского». Но за такой юмор били наотмашь – во власти находились люди, которые рассматривали некоторые сценки и монологи Аркадия Исааковича как подрыв основ советской власти. Он вспоминал, как завотделом культуры ЦК КПСС Василий Шауро сказал ему прямо в глаза: «Что там «Голос Америки» или Би-би-си! Стоит в центре Москвы человек и несет антисоветчину!» Нередко такие нападки и обвинения заканчивались больницей.
Вокруг да около смеха
Вот в таких, скажем так, стерильных условиях работал не только Аркадий Райкин, но и его коллеги по цеху Рина Зеленая, Мария Миронова и Александр Менакер, Геннадий Хазанов и другие артисты этого жанра. Всех их по-разному прессовала цензура, потому что в ходу оставался принцип, сформулированный поэтом-сатириком Юрием Благовым в начале 50-х годов: «Мы – за смех! Но нам нужны / Подобрее Щедрины. / И такие Гоголи, / Чтобы нас не трогали».
Тем не менее передача «Вокруг смеха» с Александром Ивановым собирала у телевизоров чуть ли не весь советский народ. Как и выступления Аркадия Арканова и других. Вне зависимости от качества юмора.
Райкин и Брежнев
Когда становилось совсем невмоготу, Райкин обращался к Брежневу – выше было только к Богу. С Леонидом Ильичом он познакомился в мирные 1930-е годы, отношения укрепились в военные 1940-е (фронтовая бригада артистов Ленинградского театра миниатюр выступала на Малой земле). В 1960-е политрук Брежнев станет политруком огромной страны, артист Райкин станет народным артистом и как был, так и останется руководителем Ленинградского театра эстрады и миниатюр.
Своим знакомством он не злоупотреблял, всегда чувствовал дистанцию и не пытался напоминать о себе, обращался за помощью в редких случаях, когда без указания «лично Леонида Ильича» вопрос решить было практически невозможно. Брежнев помог и с квартирой в Москве, и с переездом театра из Ленинграда.
Северной столице с «хозяевами города» не везло – первые секретари Ленинградского обкома КПСС Василий Толстиков и Григорий Романов (1976–1985) интеллигенцию города, мягко говоря, не любили, оба с презрением относились к культуре и с подозрением к самым разным ее представителям – от академика Лихачева до режиссера Товстоногова (многие интеллигенты платили «хозяевам» тем же, зачастую презирая городских партийных градоначальников, исповедовавших давний российский принцип «держать и не пущать», чтобы невзначай как бы чего не вышло).
У любимого всем советским народом артиста Райкина отношения не складывались ни с тем, ни с другим. Но Толстиков мирился с существованием театра в городе, Романов – нет. Екатерина Райкина вспоминала: «После каждого визита к Григорию Романову, в то время партийному хозяину города, Райкину становилось плохо. В Москву он перебрался только благодаря Брежневу, который очень его любил. На каком-то приеме Леонид Ильич спросил: «Может, тебе что-то нужно?» – «Мне бы в Москву с театром переехать. Но меня из города не отпустят, и не потому, что я там нужен, а просто, чтобы сделать больно». Брежнев тут же позвонил Романову: «Слушай, тут у меня Райкин. Он хочет переехать в Москву. Я – за, а ты?»
Откровения бывшего «хозяина города»
Не знаю, делился ли в эпоху гласности Толстиков своими воспоминаниями о «великой эпохе» с журналистами, в вот Романов, отправленный Горбачевым в отставку в середине 1980-х, в начале 1990-х откровенничал: «А что Райкин? Пытался изображать из себя самостоятельного, в пасквили свои постоянно дух антисоветчины вносил. Я делал ему замечания, какие-то произведения мы действительно не допускали к исполнению. Может быть, клерки мои в отношении него что-то и перебарщивали – но у него же и таланта особенного не было».
Райкин и Сталин
Для полноты картины отметим, что у Райкина были отношения и с другим вождем Советского Союза. 21 декабря 1939 года вся страна от мала до велика праздновала 60-летие Сталина. В этот день «Правда» писала: «Нет более дорогого, более близкого имени для нас, его современников… 183-миллионный народ, населяющий города и села необъятного нашего государства, восторженно и громко славит величайшего человека современности, гениального вождя и мыслителя, творца и зодчего новой жизни, любимого отца трудящихся и угнетенных всех стран…» В честь столь знаменательного события по традиции должен был состояться концерт. Но неизвестно по каким причинам (видимо, из-за скромности вождя) его отменили.
Райкину позвонили в пять утра и на блестящей «эмке» доставили в Кремль. Георгиевский зал, четыре огромных стола, заставленных всевозможными яствами и питьем, за ними ровно шестьдесят «малых вождей» – по числу лет юбиляра. Осмотревшись и придя в себя, молодой артист начал читать своего коронного «Мишку». Не знаю, испытывал ли он дрожь в коленках, но прочитал хорошо – юбиляру, во всяком случае, понравилось. Он встал из-за стола, налил бокал вина и сам преподнес молодому артисту, а затем усадил за свой стол рядом с не похожими на свои развешанные по всей Москве портреты Молотовым, Кагановичем, Калининым, Хрущевым и Ворошиловым. Последний в очередной раз провозгласил очередную здравицу в честь виновника торжества. Сталин сделал вид, что это его не касается, взял фужер и, как вспоминал Райкин, произнес тост: «За талантливых артистов, вот вроде вас!»
С этого кремлевского приема Райкина постоянно приглашали участвовать в правительственных концертах и однажды даже привезли на дачу вождя. А в 1942-м он осмелился пригласить Верховного Главнокомандующего в свой театр – послал записку в Кремль. Обещал, что вождь увидит и смешное, и серьезное. Верховный ответил: «Многоуважаемый тов. Райкин! Благодарю Вас за приглашение. К сожалению, не могу быть на спектакле: очень занят. И. Сталин».
Риторический вопрос
Через много лет Райкин напишет в своих воспоминаниях: «…не беру на себя смелость оценивать одну из самых сложных и темных фигур нашей истории. Политика кнута и пряника, страха и личной преданности составляла основу его взаимоотношений с теми «винтиками», которыми мы все тогда были. Полное понимание этого пришло ко мне чуть позднее, в послевоенные годы, когда началась новая волна репрессий. В Ленинграде она была, кажется, особенно сильной и вместе с другими вполне могла унести и меня – я отдавал себе в этом ясный отчет. Н.П. Акимов (главный режиссер Ленинградского театра комедии. – Г.Г.) не раз говорил мне в свойственной ему иронической манере: «Неужели, Аркадий, мы с тобой такое дерьмо, что нас до сих пор не посадили?» Нам с Акимовым повезло, страшная участь нас миновала. Но система, насажденная Сталиным, продолжала действовать и после его смерти. Продолжали действовать и воспитанные ею люди, им удавалось «доставать» меня разными способами. На постоянную борьбу с ними уходили здоровье и силы…»
P.S. Всегда аншлаг
Райкина справедливо называли человеком с тысячью лиц. Он был великим мастером мгновенного превращения на сцене, легко и быстро переходил из одного комического образа в другой. На сцене возникали маски всевозможных жуликов и проходимцев, мелких чиновников-бюрократов, тунеядцев и хамов. И тех, и других, и третьих в Советском Союзе было хоть отбавляй.
В Ленинградском театре миниатюр всегда был аншлаг – ни одного свободного места, билеты доставали по блату в спецраспределителях или у жучков-перекупщиков, которые перепродавали их втридорога.
Дарья Гармоненко 
