Надежда Муравьева Во время оно Александр Пушкин, приветствуя весну, двусмысленно воскликнул: «Весна, весна, пора любви,/ Как тяжко мне твое явленье/ Какое томное волненье/ В моей душе, в моей крови...»
Впрочем, Пушкину только дай волю – «восторги и крики вакханки молодой» и прочие мятежные наслаждения рвались у него из души неудержимой волной.
Русские литераторы всегда брали с Пушкина пример, взяли и на этот раз. Мимо такого шквала страстей пройти было трудно. Поэтому в воспевателях «томного волненья» у нас никогда не было недостатка. Один Иван Бунин с подробным описанием «стоявших под рубахой девичьих грудей» чего стоит!
Некоторые его герои доходили до того, что ощущали это самое «томное волненье» чуть ли не с пеленок. Так и написано: «┘Тоже весной, в саду, возле кустов сирени, он, совсем маленький, стоял с какой-то молодой женщиной, – вероятно, со своей нянькой, – и вдруг что-то точно озарилось перед ним небесным светом – не то лицо ее, не то сарафан на полной груди, – и что-то горячей волной прошло, взыграло в нем┘»
Впрочем, русскому человеку нужен размах – поэтому находятся и в нынешней литературе те, кто ощущает все эти томные флюиды не только весной, но и летом, и даже за рулем. Вот, к примеру, Василий Аксенов, корифей отечественной литературы. Уж если он начинает описывать «томное волненье», то только держись: «Телочка идет одна, попкой поигрывает, талия стрекозиная, юбчонка-варенка открывает сгибы юных колен. Корчагин машинально сбросил скорость, медленно поехал за телочкой, с каждым оборотом колес наливаясь неуправляемой похотью┘»
Совершенно как Пушкин. Тот тоже в кибитке все думал о чем-то неприличном.
Нет, конечно, не все русские писатели «наливаются похотью», стоит им показать пальчик. Но все же следует признать, что ассоциации у подавляющего большинства сочинителей все-таки с эротическим уклоном. Вот Виктор Ерофеев в «Русской красавице» даже невинную природу – леса, речку и прочую не слишком сексуальную на первый взгляд ерунду – не может не ввести в привычный контекст: «И стало чисто в природе, как будто надела она белые кружевные трусы».
Сравнение сильное. Но, как мы помним, в книгах Виктора Ерофеева попадаются вещи куда более ядреные, чем какая-то природа. Там кто-то с кем-то активно совокупляется на письменных столах в посольстве какой-то мелкой державы, за глажкой белья на кухне и в прочих, казалось бы, крайне невинных местах. Но на самом деле никакой невинности в мире нет. Он просто беснуется от наплыва всевозможных желаний.
К слову сказать, желания у русских писателей бывают не совсем уж безобидными. Идет себе девица по весенней улице, поигрывает попкой, а кто-то ощущает в это время жар в чреслах, и читатель его вполне понимает.
Труднее приходится ему с писателем Юрием Мамлеевым, герои которого совокупляются, как кошки, но все как-то уж очень безрадостно. Вот, в «Шатунах» обезумевший от разных чувств герой Федор обуян идеей «овладеть женщиной в момент ее смерти». И, конечно же, ему это удается.
Любовь – дело тонкое. В современной литературе и томные волненья, и весенние грезы подчас вытесняются, как мы видим, суровой правдой постсоветской жизни. Или даже смерти.
Встречаются еще и своеобразные ответвления – всплывает гомосексуальная тематика. У Владимира Сорокина в «Голубом сале» вожди занимаются любовью – это, конечно, не очень красиво, но все же познавательно.
И все же подлинную эротику не истребишь даже описанием абортов и посмертных оргазмов. Если уж даже Мамлеев с ней сделать ничего не смог, значит, фонтан и впрямь не заткнешь пальцем.
И вылезти она, вечно живая, может в самых неожиданных видах: например, в «Жизни насекомых» Виктора Пелевина, тоже весьма не чуждого этой теме. Итак: «Сэм почувствовал, как его хоботок выпрямляется под проворными лапками Наташи, и разомлело посмотрел ей в лицо. От ее подбородка отвисал длинный темный язык с мохнатым кончиком, разделяющимся на два небольших волосатых отростка. Этот язык возбужденно подрагивал, и по нему скатывались темно-зеленые капли густой секреции┘»
Да, в современной литературе и насекомые любить умеют.
