Чем дальше в лес, тем больше лис

***

Мой многолетний приятель, механик по лифтам (ударение только на последнем слоге) Рафик С., 9 мая, года три назад, очень сильно перебрал в своей дежурке. Разговор его с "ситуативными собеседниками" (то бишь бомжи с близлежащего ипподрома) превысил все нормы акустики в доме сталинской постройки, где он служит, лифты временно оказались без куратора, жильцы вознегодовали... Дело запахло увольнением. Рафику в ЖЭКе велели писать объяснительную записку. И вот что, поправляя очки на лбу, прочел начальник. "Я, Рафаил С., - ровесник Победы и ударник труда. Пил, пью и пить буду. Я никому не шестерка, а работаю у Господа Бога. Подпись. Число". Рафика с треском уволили, но вскоре восстановили: он - незаменимый работник (что называется, "золотые руки"). И если не считать срывов, образец кроткой дисциплины. Это надо же так гордо сказать: "Работаю у Господа Бога".

***

Жена прогрессивного критика Икс, сидя напротив меня в ресторане, прервала мой рассказ о студентах Литинститута: "Если ты хочешь творчески влиять на их развитие, то надо стричься у более дорогого парикмахера". Наверно, она права, но я очень расстроилась и потеряла нить рассказа┘ Она же, когда в начале 90-х мы все ходили на демократические митинги, сказала подруге: "Слава Богу, есть теперь где выгуливать новую шубу".

***

Я должна была лететь на конференцию в Германию с драматургом Ниной С. Звоню узнать, как нам быть с авиабилетами. Нина С. с утра - не в духе. Как на меня заорет: "Нашли к кому обращаться с такими мещанскими вопросами!" И, вздохнув, добавила: "Рожденный ползать - летать не может".

***

Мне нравится вспоминать вспышками, без сюжета. Как в детстве - зажигаешь спичку - чирк - и на пол. Чирк - и на пол. Так я однажды чуть не спалила половик. Вот и мемуары, даже самые безобидные, чреваты опасностью и горючими слезами┘ Почему-то эти наплывы памяти вспышками случаются со мной больше на иноземщине, на чужбине. Дома - некогда, дома реже смотришь вспять... Кроме этих вспышек прозу не научусь писать никогда.

***

Когда мне было лет десять, папа подобрал возле углового магазина "Комсомолец" заблудившегося Твардовского (тот шел куда глаза глядят после долгого возлияния у Светлова), взял его под руку, привел к себе домой, уложил на кушетку. Потом призвал меня в свой кабинет и с умилением говорит: "Дочка, запомни этого человека, перед тобою великий поэт..." Я запомнила.

***

У нас году в 55-м, когда мы жили еще на Песчаной, в общем подвале дома случился настоящий большой пожар. Валил страшный, удушливый дым, и жильцы в панике и неглиже бегали по лестнице. Папа стал названивать по "01".

- Алло, алло! По такому-то адресу пожар. Говорит писатель Александр Бек.

Пожарный понятливо ответил:

- Александр Блок? Читал. Поэма "Двенадцать". Выезжаем.

Пожар удалось погасить.

***

Когда папе на склоне лет предлагали какую-нибудь коллективную пакость, он обрезал: "Много не нахапаешь, а некролог испортишь".

Еще он делил институт советской редактуры на две стадии: "выщипать перышки" и "выклевать глазки".

***

Сотрудница журнала "Вопросы литературы" ("Вопли"), где я много лет с перерывами работала, феерическая Зоя Александровна Никитина говаривала за чаем: "Мне телефонный "Алфавит" не нужен - у меня все знакомые на "р" или на "л": либо родственники, либо любовники..."

***

В годы глухого застоя академик Щ. приносил в "Вопли" огромные рукописи статей, посвященных соцреализму. Редактор делал коллаж (ножницы и клей) из вырезанных абзацев, которые потом тщательно переписывались. Щ. не возражал, только просил: "Обрезки верните".

***

Специалистка по современной английской литературе И. в ту же пору одну из статей закончила фразой: "Грядущее покажет будущее". Фразу сократили, но она вот уже четверть века бытует в редакционном лексиконе.

***

Было: Евгений Рейн зашел ко мне потрепаться и принес две бутылки шампанского, от которых мы, закусывая скудно, дико опьянели, махали руками, читали свои и чужие стихи, вращали глазами... Рейн ушел, шатаясь. Убирая со стола, я обнаружила на бутылочных наклейках, что шампанское было безалкогольное, для детей. Называлось, кажется, "KARLSON"... Вот что значит гипнотическая сила воображения.

***

Мы с женой Рейна, Надей, однажды так долго сидели все на той же кухне, что потом дружно спохватились: опаздываем! (Каждая - по своим делам.) Срочно собрались, выбежали во двор, я ей говорю: "Ох, ногу отсидела, видишь, как хромаю..." Потом, уже возле метро, глядим: ба! Просто я в спешке надела разные туфли: один - на каблуке, другой - без. Мы покатились со смеху, пришлось возвращаться, а Надька и говорит: "Ты - верная ученица Ахматовой. Она "на левую руку надела перчатку с правой руки", а ты руки в ноги и развиваешь прием"... Филологи это называют пародичная реализация метафоры. Свойственно постмодернистам. Вообще, сколько споров было об отечественном постмодернизме, но определить его никто не определил. Я попыталась, и вышло так: "Полная зависимость от чужого текста без малейшей к нему благодарности". Но лучше всех сказал прозаик Валера Попов: "Дружная компания с общим котлом похлебки, сваренной из объедков".

***

Поймала, как всегда опаздывая, "мотор", долго стоим в пробке, шофер врубил радио. Некая, мне неведомая, дорожная радиостанция. Слушаю рекламный слоган. "Над седой равниной жизни гордо реет мудрый сокол, потому что он оформил вовремя налог на прибыль, - с ухмылкой декламирует юный мужской баритон. - Соколу известен адрес банка Экстра-Буревестник..." И так далее. Вот тебе и ревромантика Алексей Максимыча, вот тебе и "безумство храбрых"! (Кстати, чем сия реклама не шедевр постмодернизма?)

***

Чебоксары. Канун Крещения. Посетив исторически знаменитый мужской монастырь, что на берегу Волги, мы, делегация из Москвы от журнала "Дружба народов", явились в чувашский Комитет по печати - на собеседование (ведь журнальная подписка повсюду катастрофически падает!). "...Менталитет волны, пришедшей к финансовым потокам в криминальном бизнесе, ориентирован на интеллектуальную деструкцию нравственной ауры", - объясняет нам общую докуку милая скуластая женщина в круглых очках, местная замминистра... А за окном - вечная Волга ("чей стон раздается?"), заснеженный лед залива, серое небо с черными воронами. "Кар-р-р... Кар-р-р..."

***

Главный редактор "Дружбы народов" Александр Эбаноидзе с грустной улыбкой называет современную эпоху свирепым либерализмом.

***

И снова - жена московского критика Икс. Все в той же шубе, которую надо выгуливать, часами стоит во дворе писательского дома с соседкой. Рассказывает:

- А вчера мы с мужем были в гостях у политика такого-то. Он - человек очень, ну, о-о-очень богатый. - Она уважительно щурит левый глаз. - И очень прогрессивный. Наш человек, настоящий либерал!

Соседка, рядовая училка, напрочь истерзанная свирепым либерализмом, отвечает нервически:

- Чего же вам в нем интересного? Политики - люди без профессии. О чем с ними говорить?

На каковой вопрос жена критика Икс отвечает по слогам и с честью:

- Мы на них влияем в нужную сторону.

***

Мой школьный друг Сема Пинхасов давно, лет 25 назад, эмигрировал в Америку. Здесь он был неприкаян, а там обрел себя, сделался крупным герантологом, процветает, нынче его зовут Симон. Года с 91-го мы постоянно общаемся в письмах и по телефону. В 94-м я ему (для меня он навеки - Семка) послала свою книжку "Смешанный лес". Он звонит мне в Москву из Нью-Йорка ночью: "Как читатель я мало что понял, но как невропатолог я обеспокоен".

Когда в 95-м я прилетела к ним в Америку в гости, мы сутками говорили за жизнь. Сема стал очень рационален, отрицает мистику и суеверия, на все мои воспаренья отвечает иронической улыбкой (как сказал бы Блок: "Зачинайся, русский бред"). Я ему и говорю: "Ты теперь живешь, что называется, без черемухи". А он мне в ответ: "Зато у тебя - кусты черемухи. Заросли. Нет, даже - джунгли черемухи!" Хохочем оба.

***

Мои стихотворные откровения частенько вызывают тревогу добрых людей, от литературы далеких. Они видят там не метафоры или гиперболы, но просто тяжкую депрессию, или белую горячку, или катастрофу личной жизни. Я же пытаюсь их успокоить, что перед вами, дескать, всего лишь образы. Однажды я на это пожаловалась Войновичу (мол, почему законы физики гуманитарии не обсуждают, а наоборот - можно?), и он ответил устало: "Да, словесность - место не огороженное".

***

Сколько мне ни гадали - и по линиям руки, и по гороскопу, и всяко, - выходит, что на старости (значит, вот-вот) я точно разбогатею. Жду не дождусь.

В том же Нью-Йорке в 95-м в китайском ресторане, где всем посетителям дают на закуску плотный соевый пирожок с запиской, запеченной внутри, мне выпал афоризм из Конфуция: "На склоне лет вас ждет большое богатство - ваше прошлое". Наверное, только это богатство. И на том спасибо.

***

Миша Пазий, главный фотограф при Центральном Доме литераторов, когда дарил мне фото с очередного вечера, то словно бы оправдывался (а у меня в профиль очень длинный нос): "Фотография всегда объевреивает". Профессиональный глагол советских фотографов.

***

Мы с Рейном в начале 90-х были в Нижнем Новгороде. Провели встречу с читателями в большой обшарпанной библиотеке, а потом к нам прикрепили краеведа-энтузиаста, чтобы показал город. Он был с седыми кудрями до плеч и в огромном, в стиле декаданс, берете. Устроил нам вдохновенную экскурсию, а на месте, где Ока впадает в Волгу, заявил: "Чувствуете особую энергию?" Мы хором подтвердили. "То-то, - сказал краевед, - во-о-он на том берегу Волги был з а ч а т Ленин (Ульянов). Это потом он родился в Ульяновске, в смысле - в Симбирске, а зачат именно тут". Мы глубокомысленно промолчали, а Рейн так перевозбудился, что съел за ужином три горячих блюда.

***

Звонит мне по редакционному вопросу ("Вопли") 95-летняя Эмма Герштейн. "Когда верстка?" Я отвечаю. А потом говорю - черт меня за язык дернул! - дескать, смотрели ли вы, Эмма Григорьевна, вчера вечером передачу по телевизору про вашего покойного друга Льва Гумилева, верней - его монолог? На что она мне отвечает с совершенно юношеской страстью: "У меня нет телевизора, но если бы и был, то я бы эту харю немедля выключила!"

Главу о Льве Гумилеве, лучшую в своей мемуарной книге, Эмма Герштейн назвала "Лишняя любовь".

***

Отец Михаил (Ардов) служит в церкви, что на Головинском кладбище, где похоронены мои родители и лягу я. Он это знает. Мы встретились на презентации (отец Михаил пришел туда в рясе) и даже оказались за одним столиком. Свою очередную светскою книжку он мне надписал так: "Дорогой Т.А. Бек - сердечный привет с Головинского кладбища!" Протягивая - лукаво просиял. У него каверзная, горячая, совсем не церковная улыбка.

***

У замечательного прозаика Юрия Казакова был дом в подмосковном Абрамцеве. Я писала о его прозе курсовую, и мы помногу разговаривали. Было это году в 69-м. Он мне всерьез рассказывал: "Полю я клубничные грядки и вдруг спохватываюсь: что я тут делаю, надо же за стол и - писать. Бегу к столу, напишу две фразы и думаю: чем я тут занимаюсь, если там клубника с усиками гибнет? Так и бегаю туда-сюда, высчитываю, сколько стоит час моей работы и сколько стоит кило клубники... Никак не могу сосредоточиться..." А может, он меня разыгрывал? Или - "пока не требует поэта"? ┘Позднее тот же Казаков сказал мне всерьез: "Я стал писателем только потому, что был заикой".

***

Жена публициста Л. говорит соседке по фуршету: "Мой Павел такая сложная личность - рыбу не ест, курицу не ест..."

***

В 1995 году в Нью-Йорке я попала на последнее выступление Бродского (конечно, не предполагая, что оно последнее). Публика была сплошной Брайтон-Бич, и поэт казался ужасно несчастным. На очередную идиотскую записку: "Вы каких женщин больше любите - умных или красивых?" - он ответил умирающим голосом: "Я все-таки не Карл Маркс".

***

У американцев в ходу важнейшее понятие и правило жизни - это "PRIVACY": ПРАЙВЕСИ, предполагающее строгую неприкосновенность чужой личности и персональной тайны. Спросить: "Сколько вы получаете?" или "Почему вы развелись?", - тут чуть ли не уголовно наказуемо. Характерно, что односложного русского перевода для "privacy" нету. Один пожилой американский славист думал-думал и предложил мне единственный вариант: "Не ваше собачье дело!"

***

В Америке толстых и рыжих - гораздо больший процент, чем во всех виданных мною краях. Поражает исключительно высокое положение больных, неполноценных, инвалидов. Экскурсия даунов в Национальной галерее. В аэропорту - множество путешественников в специальных колясках. Поделилась этим завистливым наблюдением с тем же пожилым славистом. "О, - сказал он не без иронии, - Россия - это Достоевский, "Униженные и оскорбленные", Блок, но никаких инвалидных колясок!"

***

В Пицунде начала 80-х проходили полуофициальные семинары, где с умеренной крамолой выступали поэты и критики, философы и лингвисты. Пожилой, но невоевавший переводчик Э.А. начал свой доклад повествовательно: "Когда грянула война, то все без исключения поехали в эвакуацию..." Сидевший в публике ровесник докладчика, навеки контуженный фронтовик А.К., недоуменно вздрогнул и ушел в себя. Потом на трибуну поднялся редактор отдела поэзии и профорг столичного журнала "Юность" Леонид Л. и объявил тему: "Советский коллектив как тотем". "То тем, то этим", - в сердцах пробормотал фронтовик и пошел на море.

***

Вчера случайно (само так сказалось!) перефразировала извечную поговорку: "Чем дальше в лес, тем больше лис".

***

Юра Коваль был страшный Дон-Жуан, с которым женщине можно было если не страдать, то исключительно дружить... Не дай Бог влюблялись - тогда он говорил: "Женщина как птица. Ее время от времени надо подбросить". И продолжал задумчиво: "Пусть полетает одна в небе, попоет..." Он же говорил: "Любовь - штучка скоропортящаяся". И еще: "Долгая взаимная любовь возможна только в дружбе".

После пятидесяти Юра, глядя на себя в зеркало (в коридоре, уходя), говорил с печальным вздохом: "Вот уж не думал, что это и со мною произойдет". Под страшным словом "это" имелась в виду старость, которая к нему на самом деле никакого отношения не имела, ибо он был вечный подросток.

***

В Москве, недалеко от моего дома, до сих пор стоит соцреалистический памятник Тельману, который твердо и тупо глядит на бомжей, а у них именно вокруг его каменной персоны круглый год - клуб под открытым небом. Он и она - вроде бы на последней стадии, носят в наволочке мусор, работают на чебуречника, делятся с местным "десятником"... Допивают чужие пиво с водкой из вощеных стаканчиков. И вдруг долетает (она - ему): "Я люблю тебя пуще прежнего", - да так сказочно, ясно, застенчиво! Над Тельманом - зимнее солнце, а их неюные синюшные лица - в радужном ореоле.