Министр на распутье

Д.А.Милютин Воспоминания. 1860-1862. - М.: Российский Архив, 1999, 559 с.

ЕСТЬ ЧТО-ТО почти мистическое в том, с каким постоянством в течение трех столетий русской истории 60-е годы оказываются эпохой реформ. Шестые десятилетия XVIII, XIX и XX веков на удивление похожи; впечатление такое, будто каждый раз разыгрывается один и тот же сценарий: пробуждение надежд и ожиданий, период бурной реформаторской активности, затем - внезапный страх властей перед последствиями собственной решимости и запоздалый откат назад, неизбежно порождающий в одних - горечь разочарования, в других - праведный гнев. И вопросы всякий раз возникают одни и те же: был ли альтернативный выбор? а если был, то какой? и кто должен был его сделать?

Легко обсуждать и даже осуждать исторические решения, принятые другими; гораздо труднее хотя бы одно такое решение принять самому. Вот почему к свидетельствам самих реформаторов стоит внимательно прислушиваться не столько в поисках конфиденциальных подробностей, сколько для того, чтобы почувствовать всю рискованность предприятия и всю тяжесть личной ответственности.

Воспоминания Дмитрия Алексеевича Милютина - одного из архитекторов "великих реформ" эпохи Александра II, в течение многих лет занимавшего пост военного министра, - дают возможность, посмотрев на жизнь шестидесятнической бюрократии изнутри, уяснить исключительную сложность положения высокопоставленного чиновника либеральных воззрений в императорской России. С одной стороны - жесткие нормы корпоративной этики, с другой - трезвая оценка ситуации и сознание неизбежности нововведений; с одной стороны - нравственная потребность в сохранении независимой позиции, с другой - практическая необходимость лавировать и идти на компромиссы.

Записки Милютина открывают нам совершенно иную перспективу видения исторических событий, нежели у частного лица или общественного деятеля, - перспективу профессионала. Об этом особом взгляде свидетельствует сам тон воспоминаний, где аналитическая сухость неизменно преобладает над поэтическим воодушевлением и ностальгической грустью. Милютин пишет мемуары так, как пишут рапорт: лаконично, точно, деловито. Детальная хронология с указанием месяцев, дней и даже часов. Широкий охват событий. Строгая последовательность изложения, тематически разложенного по пунктам и подпунктам. Отсутствие личного пристрастия (даже там, где нельзя избежать личной оценки, Милютин не изменяет этой благородной сдержанности: его портреты современников, за исключением разве что родного брата Николая, больше похожи на характеристики для личного дела). Это взгляд государственного мужа, который "служит делу, а не лицам". Так же Милютин относится и к самому себе: никакой лирики, никаких сантиментов, только последовательный отчет о намерениях и поступках.

Именно непоколебимая приверженность долгу целиком определяет милютинское изображение весьма драматических событий начала 60-х. Всякая оппозиционность властям для него свидетельство либо незрелости, либо злонамеренности, но во всяком случае - проявление безответственности. Подобно большинству его соратников, он не в силах уследить незримые, но прочные нити, связывающие его с теми, в ком он видит своих противников. Он даже не допускает мысли, что освободительное движение взращено себе на погибель самими реформаторами. Особенно разительна эта трагическая слепота в изображении событий польского восстания 1861 г., которое Милютин никак не связывает с либерализацией внутри страны.

Однако присущая бывшему военному министру односторонность воззрений - не следствие ограниченности суждений, а естественное выражение выпестованного целым поколением внутреннего достоинства, не вполне оцененного современниками и надолго утраченного потомками, того самого достоинства, что никогда не теряет грани между благими намерениями и благонамеренностью, долгом и должностью, верностью и верноподданностью.