Театральные сенсации экс-столицы

	Сцена из спектакля "Руанда 1994". Фото Лу Эрион

БОНН в июне 2000 года - не тот же самый город, каким он был два-три, тем более пять и десять лет назад. Во многих мелких деталях уже чувствуется нестоличность. Не столица, но и не заштатный городок - вернее всего к Бонну подошло бы совсем дежурное определение "экс-столицы", города, который не по собственной воле, но по велению высших национальных интересов отдал свои столичные "лавры" Берлину. Тише стало и в пригородном Бад-Гедесберге. Еще недавно здесь был "дипломатический рай" - в невысоких двух-трехэтажных особняках, вставших по обе стороны аллей, которые спускаются к Рейну, располагались загородные резиденции послов.

На моих глазах, совершенно не обращая внимания на нередких прохожих и в ус, как говорится, не дуя, среди бела дня по дорожке парка медленно прошествовала длиннохвостая крыса. Спешить некуда.

Единственное, что нарушает ныне мирный и тихий ритм боннской жизни, - Боннская Биеннале, фестиваль новой европейской драматургии, в этом году проходящий здесь в пятый раз. Спектакли играются на нескольких разных площадках, в Бонне и в Бад-Гедесберге, но центр фестивальной жизни - все дискуссии, лекции, ночной клуб в разбитом в парке через дорогу от Бонн Шаушпиль - расположен здесь, в Бад-Гедесберге.

Надо сказать, что немецкое правительство, которое совсем уже покинуло Бонн, подумало о том, чтобы настроение жителей экс-столицы не было исполнено пессимизма в связи с потерей городом отчасти тешащих самолюбие горожан столичных функций (тут москвичи мало чем отличаются от жителей других столиц). Где было можно, пилюлю подсластили. Перепало, говорят, и Боннской Биеннале, которой дали деньги сразу на несколько фестивалей вперед, хотя прежде случались трудности с добыванием средств даже на текущий фестиваль.

Не раз и не два в дни фестиваля гости не забывали сказать о том, что Биеннале - самый авторитетный смотр современной драматургии. Преувеличения, простительного в речах гостей, благодарящих гостеприимных хозяев, здесь в данном случае нет. В Бонне, куда отбирают не только хорошие новые пьесы, но и хорошие спектакли по этим новым сочинениям, драматургия, если можно так сказать, представлена "в силе" (подобно известным иконописным канонам, прости Господи) - в виде лучших спектаклей по новым пьесам. Не случайно же, чтобы составить достойную афишу, "патены" фестиваля работают почти в каждой европейской стране (в этом всеевропейском драматургическом ареопаге Россию традиционно представляет Виктор Славкин, а Белоруссию - известная у нас Елена Попова). В течение двух лет они шлют свои предложения, после чего немецкий драматург Танкред Дорст и его коллеги, разделяющие ответственность за фестивальную программу, Урсула Эхлер, Манфред Бейльхарц и директор фестиваля Альмут Вагнер едут и все спектакли смотрят "своими глазами".

В подмосковной Любимовке, где вчера завершился фестиваль молодой драматургии, драматургия представлена в ее убогом состоянии. Не в смысле качества пьес или какой-либо халатности организаторов. Нет. Организаторы не жалеют ни времени, ни сил, ни даже личных своих денег. Пьесы же, которые были представлены там в этом году, могли бы составить честь и нынешней Боннской Биеннале. Но не составят, поскольку никем не поставлены. Новая русская драматургия - нелюбимая падчерица нашего театра. Единственный в своем роде фестиваль новой драматургии в России делается руками самих драматургов. И во многом - для внутреннего пользования. В ином случае после нынешнего фестиваля по крайней мере пьесы Василия Сигарева, Елены Исаевой, Родиона Белецкого, Екатерины Садур должны были бы незамедлительно "выскочить" в афише сразу нескольких театров.

Приятно, что Россию в этом году представляют спектакли по пьесам двух лауреатов Антибукера. "Записки русского путешественника" Евгения Гришковца, как я успел уже написать, сыграли в день открытия. "Русскую народную почту" (пьесе Олега Богаева в немецком каталоге вернули свое "родовое название", лишь в подзаголовке есть ссылка на название спектакля Театра под руководством Олега Табакова - "Комната смеха для одинокого пенсионера") сыграют 27 июня.

"Записки русского путешественника" прошли на "ура". Режиссер Иосиф Райхельгауз заметил потом: "Мы в таком возрасте, когда можно позволить себе работать только для удовольствия". Удовольствие, с которым Василий Бочкарев и Владимир Стеклов разыгрывают диалоги Гришковца, - очень сильно чувствуется в зале, и зал, надо сказать, отвык от такой игры, поскольку куда чаще актеры с трудом скрывают тяжкий труд, выпавший им в этот вечер, или торопятся поделиться глубоким авторским смыслом, то и дело "подмигивая": мол, не подумайте только, что все так просто, как я говорю.

Один из зрителей, немец, спросил его после спектакля: "У Карамзина есть тоже "Записки┘". Это влияло на вас?" - "Конечно, - отвечал наш Евгений. - Карамзина назвали у нас последним летописцем. Может быть, сегодня летопись пишется именно так, в виде коротких путевых заметок и записок".

Русских (вернее, тех, кого называют русскими за границей) и немцев в зале было поровну, и иногда публика, вооруженная наушниками, реагировала даже живее и решительнее наших бывших соотечественников. Тем самым опровергались слова, сказанные одной русской после представления, - что, мол, жаль, что диалоги Гришковца лучше нас, русских, никто не поймет, есть такие специфические детали, которые понятны лишь нам самим. Тут же на защиту "своего понимания" и отчасти универсальности Гришковца поднялась Урсула Эхлер, которая сказала, что ей в этом тексте внятно все, и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений┘

Дискуссия, которыми здесь "продолжаются" все спектакли, затянулась на час с лишним, под конец ее осветитель стал даже сигнализировать участникам, что пора, мол, уже расходиться. Режиссер Иосиф Райхельгауз рассказал, как в Москве известные драматурги, прочитавшие "Записки русского путешественника", отговаривали его, называли сумасшедшим, поскольку ставить "это" ни в коем случае нельзя. И если бы не артисты, сказал Райхельгауз, он бы никогда не решился: "Но они начали так репетировать, что я иногда просто отходил в сторону".

Однажды Райхельгауз уже определил свое отношение к тексту Гришковца: это - про меня, сказал он. Это - про нас, согласились актеры, когда, как сказал Бочкарев, "оттеснив понятие персонажа, можно выйти на самого себя".

Драматурга спросили, как он относится к тому, что актеры "досочиняют" пьесу, свободно отступая от текста, включая истории из своей жизни. Ответ был довольно остроумным, и отчасти он мог бы ответить на вопрос одной из дискуссий биеннале, посвященной проблеме перевода современной драматургии. Гришковец сказал: "Я пишу на современном русском языке. Василий Иванович Бочкарев тоже говорит на современном русском языке. Но - на другом. Когда он играет, я вижу, что это - моя пьеса".

Успех Гришковца и спектакля театра "Школа современной пьесы" можно, вероятно, объяснить усталостью.

Два вечера подряд в Бонне можно было увидеть спектакль группы "Руанда 1994". Из фестивального буклета можно узнать, что это - финальная часть триптиха "Правда" независимой компании "GROUPOV", основанной в 1980 году. Премьера "Руанды" состоялась совсем недавно - в марте 2000 года - в Льеже.

Среди нескольких пьес, выпущенных к фестивалю на немецком, есть и эта, хотя автора - одного или двух, что тоже случается в мировой драматургической практике, у нее нет. Авторов - пять, и среди них - руандийский врач Йоланда Мукагасана, единственная, кто из ее семьи спасся от геноцида. Она - участница спектакля. Трудно в данном случае сказать: "играет". Она выходит на сцену со словами: "Я не актриса, я - свидетель". И хотя выходит она на сцену не в первый раз и каждый раз повторяет этот текст, от этих порой ежевечерних репетиций ее опыт, если можно так сказать, не тускнеет.

По словам режиссера Жака Делькувелье, идея его была проста: "Геноцид не выглядит чем-то реальным в глазах человечества. Есть слова, статистика, восемьсот тысяч или миллион погибших. Но это все - не люди. Наше первое желание было - попытаться совершить акт символического возмещения, отплаты, поскольку театр в принципе способен сделать это". Смерть "упорядочила" и выстроила повествовательный сюжет. Музыка - в исполнении классических скрипки, виолончели, рояля, с живыми музыкантами, предводительствуемыми дирижером, с одной стороны, остраняет ужасы, которые рассказываются в двух шагах от них, а с другой - определяет жанр. Торжественной кантаты или, может быть, оратории.

...Ее рассказ длится 45 минут. Потом выходит мужчина. И тоже говорит 45 минут... Потом показывается документальный фильм, который не был принят на телевидении из-за тех страшных жестокостей, которые показаны в нем.

Аплодировать трудно, но аплодисменты в данном случае - единственная возможность избавиться от "ужаса документальности". Современная драматургия часто открыто пользуется документальными сюжетами, даже термин имеется уже соответствующий, "вербатим", и эта техника уже имеет горячих поклонников у нас и удачные опыты, но, дойдя до какого-то предела, за которым, как говорится, кончается искусство, останавливается. Дальше - нельзя. Дальше уже не театр, границы которого давно уж определены тем, что на сцене не льется настоящая кровь, а только клюквенный или свекольный сок (поэтому в "Руанде" документальное слово помещается в музыкальную "оправу", поэтому возникает документальное кино).

В Бонне это, кажется, все хорошо понимают. Но, с другой стороны, на Западе (как у нас только в "лучшие" советские годы) помнят, что с художника спросится. "Руанда 1994" меньше всего нуждается в эстетической оценке и слове критика. Но если говорить о долге, то он выполнен с честью и, как говорится, на совесть, когда в первую очередь не щадят самих себя.

delo.open.ru