Григорий Заславский "РУССКИЙ вопрос" в наше время сродни еврейскому. Как говорит один из героев, кажется, "Золотого теленка", если есть евреи, значит, должен быть и вопрос. Так же и с русскими: если они есть, пусть даже и в географическом отдалении, значит, о них непременно следует что-то сказать.
Спектакль Театра под руководством Олега Табакова "Русская народная почта" ("Комната смеха для одинокого пенсионера") лег в совершенно определенный фестивальный контекст. За два дня до того поляки сыграли пьесу Януша Гловацкого "Четвертая сестра", а на следующий день в афише стоял эстонский спектакль "25 марта 1949 года". В таком соседстве спектакль Камы Гинкаса должен был смотреться совершенно определенно - как рассказ о тяжкой доле русского человека, со всеми вытекающими социальными и бытовыми последствиями, отчасти описанными в пьесе Олега Богаева, но на сцене еще более красочными. Спектакль был принят не просто хорошо, а очень хорошо, но, кажется, европейцы увидели в нем то, что хотели увидеть, не всегда совпадавшее с тем, что написано было Олегом Богаевым. Но то, что перед ними - не просто новая пьеса, а крупный актер, что это - не проходной спектакль, - кажется, оценили.
Надо сказать, что такого аншлага в этом году еще не бывало и едва ли уже случится. Смеялись по очереди - сначала русские, следом, еще громче - все остальные, с опозданием на перевод. После спектакля Табакову и даже некоторым другим участникам этого почти что моноспектакля несли букеты, что для Германии - редкость. Потом была пресс-конференция. Табаков пытался рассказать, почему в спектакле он размахивает саблей, а его одолевали вопросами относительно будущего МХАТа┘
Посмотрев, как несладко живут в России бывшие ветераны войны, как брошены они и неухожены, зрители биеннале отправились на следующий вечер смотреть, что эти самые ветераны натворили в советской Эстонии. Спектакль Ээсти Драматеатра из Таллина называется "Двадцать пятое марта, 1949", другое его название можно перевести на русский, как "Вагонники". Вагонники - это те 20702 эстонца (или 2,5% всех эстонцев, живших в то время в Эстонии), которых по инструкции советского правительства 25 марта 49-го погрузили в железнодорожные вагоны и этапировали в Сибирь. Это была уже вторая большая депортация эстонцев (первая случилась 14 июня 1941 г.). Пьеса Мерли Карусоо, драматурга и режиссера спектакля, основана на документальных свидетельствах, которые автор начала собирать еще в 89-м. В спектакль вошли 9 реальных историй, как сказано в программке, - "с сохранением диалектов, нюансов и стиля рассказчиков".
В первой части герои рассказывают, откуда они родом, про свои семьи и про то, как они жили во время и после войны, в "тяжелое время советской оккупации". О немецкой оккупации в программке - ни слова; конечно, это ужасно, что из-за советской оккупации в Эстонии, как, может быть, ни в одной другой стране Европы, с большей толерантностью отнеслись к приходу фашистов, чем к победе СССР в Великой Отечественной войне. Во второй части те же актеры играют тех же героев "50 лет спустя", собравшихся во вновь свободной Эстонии. И по-новому смотрят на события тех лет - кто-то судит, кто-то одобряет, но никто не забыл ни жертв, ни исполнителей - "вагонников".
Общение идет не между актерами - участниками Истории, а между актерам и зрителями, к которым напрямую адресованы все рассказы. В первой части другие в это самое время стоят, отвернувшись, - этакой "изгородью" из человеческих спин. Молчат. Во второй части молчат уже сидя. В первой части в паузах актеры разом оживают, пляшут под аккордеон парами. Когда музыка останавливается, все снова замирают, и на первом плане - уже другой герой или пара героев. По очереди играют.
Над небольшой, плохо освещенной сценой - железная рама, с которой свисают какие-то тряпочки, веревки, одежда. Потом этот "трафарет" повернется, станет стеной, обнаружит какие-то салфеточки, вязание, большой том - старинное "Евангелие", пластинки, обрывки брошенного быта. Точно закрутилась какая-то центрифуга, и влепились в стенку все эти незаменимые и лишние детали жизни.
Потом, в финале первой части, стена дрогнет и медленно начнет опускаться и, как пресс, станет придавливать героев к земле. Люди ответят нестройным, сдавленным не криком, а стоном. Тихие голоса соединятся в негромкий, но от этого, может быть, еще более страшный вой. Когда рама останавливается - в десятках сантиметров от сцены, - сквозь нее будут торчать чьи-то руки, макушки┘ Это - самая сильная сцена. На лицах всех - сосредоточенное, тревожное выражение. Видно, что актеры сознают, что исполняют важный и даже государственный долг. Однако же "25 марта 1949 года" - тот самый случай, когда национальное самосознание бежит, если можно так сказать, впереди эстетической полноценности. Во вред и искусству, и самосознанию.
Комплекс национальной полноценности - вообще не из тех, которые способствуют расцвету высокого искусства, зато на его "волне" появляется целый выводок исторических хроник, часто далеко отстающих от исторической правды. Нечто похожее, к слову, переживают ныне и театры соседней Литвы, пострадали от нашествия исторических княжеских драм и куда более близкие нам Украина и Белоруссия.
Бонн
