Григорий Заславский В начале декабря на Малой сцене МХТ вышла премьера «Крейцеровой сонаты». Три спектакля отыграли, но как-то странно тихо. Хотя спектакль, который поставил молодой режиссер Антон Яковлев и в котором главные роли сыграли Михаил Пореченков и Наташа Швец, можно назвать удачей. Надежд на нее было немного.
И идешь на спектакль с некоторым недоверием: в прежние годы вокруг каждой мхатовской премьеры был шум, все спешили попасть на первый же спектакль и через день рецензенты хором салютовали, выдавая на-гора десяток рецензий. И мысли – о явном несходстве толстовского Позднышева с кино-Пореченковым, который с голым торсом выходит против мирового зла. И – побеждает. А у Толстого Позднышев – проигравший. И надо сыграть проигравшего, который к тому же долгие годы привык к роли победителя.
Еще одно «но» – имя режиссера, Антона Яковлева, сына народного артиста СССР Юрия Яковлева, который «по завещанию» Михаила Ульянова поставил в Театре им. Вахтангова «Мелкого беса», но новый худрук как-то быстро с этим спектаклем простился. Кто успел посмотреть, не жалел о нем. А разве «Крейцерова соната» будет проще, чем почти что самоигральный «Мелкий бес»? «Соната» написана в пору, когда шестидесятилетний граф поскучнел и решительно клеймил то, что в молодости полагал простительным.
На Малой сцене МХТ имени Чехова пространства, в общем, достаточно, чтобы разыграть «Крейцерову сонату» так, как написано у Толстого: едет поезд, пассажиры рассуждают о любви. И в какой-то момент выделяется из толпы пассажир и рассказывает свою историю.
Яковлев так и начинает, но потом все-таки не удерживается, может быть, не верит в готовность зрителя довериться слову, только слову, – он пускается в путешествие, вслед за рассказом «блудника» и убийцы Позднышева. А иначе как было вывести на сцену жену его Лизу (Наташа Швец) и соблазнителя-скрипача Трухачевского (Сергей Шнырев)?
Поздний Толстой. Хотя, в общем, не такой уж и поздний – впереди «Воскресение», «Живой труп», «Хаджи-Мурат», «Отец Сергий». Но мораль вывернута так, чтобы не было разночтений: Позднышев – потому что раскаяние приходит к нему слишком поздно, «впустую», Трухачевский – от слова «труха»┘ Определенность составляет для театральной игры определенную трудность – если все ясно с первой минуты, то что играть час пятьдесят без антракта?
И мораль прет отовсюду в этой истории, как свет прожекторов – в широкие проемы наклонного помоста (сценография – Николая Слободяника, художники по свету – Николай Слободяник и Антон Яковлев).
Культура инсценировки, конечно, уходит. В «Крейцеровой сонате» герой говорит – и эта фраза переходит теперь из одной статьи в другую: «Тебе хорошо, а мне завтра на работу». В другой инсценировке, по пушкинской «Метели», которая вот-вот должна выйти в МХТ, как рассказывают, герой просит подать французского шампанского, хотя в ту пору никакого другого еще не придумали. Это, конечно, беда. Но актеры с нею как-то – в меру своих недюжинных сил – справляются.
Мелкая – новая пластика, снова – как будто не толстовская, а из Достоевского.
У Толстого – нестарый господин, но седоватый, тут – едва скрытый качок, но как-то удается это свое могучее тело скрыть и вдруг выставить вперед то, что было силой этого актера в пору его ленсоветовской театральной молодости. Пореченков – актер-неврастеник, к этому склоняется его душа и в этом, оказывается, его актерская сила. Вдруг – в толстовском – проблескивает достоевщина, в Позднышеве – герой «Кроткой», который не может сойти с орбиты, кружа подле гроба с кроткой┘
При обилии каких-то скрипичных звуков сама Крейцерова соната, сама музыка, у Толстого – важная, куда-то улетучилась, растворилась в этих бессмысленных звуках сплошного «музыкального оформления». Способная вызвать разве что ненависть к скрипке, да и к музыке вообще. Ничего эротического, похотливого в музыке, которая в спектакле, нет и в помине┘
У Толстого – сильный автобиографический мотив, но и также – сильный перекос в сторону самооправдания: она виновата, она первая предчувствует «не то» и готовность к обману, к поиску чего-то недополученного.
