0
7722

15.12.2016 00:01:00

Твардовский – это наше недавнее

Инна Ростовцева

Об авторе: Инна Ивановна Ростовцева – литературовед, критик, поэт, переводчик.

Тэги: александр твардовский, алексей прасолов, литинститут, новый мир, поэзия, ссср, тюрьма, судьба, слава


александр твардовский, алексей прасолов, литинститут, «новый мир», поэзия, ссср, тюрьма, судьба, слава У автора «Теркина» – трудное время... Фото с сайта www.mkrf.ru

Историческая необходимость

проявляется только через 

людей.

Раймон Арон. 

История XX века: Антология

1

Для Твардовского наступили трудные времена. Сказать, что время стало глухо к имени Твардовского, было бы слишком категорично и несправедливо, но все же, все же, все же...

Все его книги изданы, все или почти все статьи и воспоминания о нем написаны. Собранные в большой том, дважды переизданный, многие из них уже воспринимаются – жанр не тот! – в прошедшем времени, утратив живой блеск сиюминутности и ошеломительной новизны, сопутствовавший появлению лучших из них в печати. Но и не вошедшие в том, случившиеся отдельные хорошие воспоминания, как, например, Леоновича «Твардовский» («Аврора», 1989, № 3) и Богатырева «Пестрые мысли и краткие встречи» («Московский вестник», 1990, № 7–8), остаются и вовсе незамеченными. Трудно предположить, что такое возможно было бы 25 лет назад, когда каждая строка о поэте находилась под пристальным взглядом современников...

Волна перестройки, выбросив на берег образ непокорного и непокоренного редактора «Нового мира», бывшего «в неофициальной оппозиции существующему режиму» (Андрей Турков), постепенно откатилась назад. Как ни крути: для нового поколения Твардовский – поэт прошлой эпохи и литературы, пусть даже и советской. И вот уже современная школьница, вкусив плодов «образованщины», отдает авторство «Василия Теркина»... Тургеневу («Труд», 05.05.2000). Что это – забывчивость или хуже – нравственная беспамятность: ведь «Я убит подо Ржевом...», «Василий Теркин» Твардовского находятся в одном ряду исторических и духовных ценностей русского народа? Или сказалось стремление задвинуть в классики, куда подальше...

Плохой симптом для поэта! Расплата за популярность, хрестоматийный глянец при жизни? И вот уже в сегодняшних газетных рейтингах он, всегда будучи первым, оказывается где-то между Гумилевым и Олейниковым – и только ли это изменение вкуса читателя?.. «Пришло так быстро время пересчета?» Или более, чем горестный вопрос Твардовского, здесь уместен герценовский ответ: «Спасти молодое поколение от исторической неблагодарности и даже от исторической ошибки». Да, трудное наступило для Твардовского время. Ушли его люди – свидетели трудовых дней А.Т. (как он ставил свою подпись на рукописях). Вдова, собиратель наследия, составитель хроники жизни и творчества Мария Илларионовна Твардовская, соратники – критики Алексей Кондратович и Юрий Буртин, литературовед Владимир Лакшин, редактор Анна Берзер... Что дальше? Ведь «...наше время не отличается джентльменством и имеет неудержимую склонность питаться продуктами разложения» (философ Иван Ильин). Оно не пощадило поэта. В доме на Шевченковской набережной в Москве, где он жил, рядом с мемориальной доской, как бы в насмешку, висит вывеска перестроечных нравов «Галерея вин», бестактно напоминая о «гнете горестной привычки», которая была ему свойственна.

В журнале «Новый мир», на который он положил здоровье, силы, жизнь, произошло столько необратимых перемен «курса», «сезонов», «стилей», что говорить о верности духу Твардовского, его принципам и критериям в отборе современной прозы, документа, поэзии и критики было бы слишком большой натяжкой...

И свой грядущий юбилей – 105-летие со дня рождения (8/21 июня 1910 года) – Твардовскому придется отмечать в этих новых, изменившихся, непривычных для себя условиях, когда, справив «поминки по советской литературе», на авансцену жизни вышел постмодернизм. Бал правит новый «хозяин» – тот самый, о котором «одиннадцатого октября тысяча девятисотого года, гуляя в великолепной роще вдвоем с посетившим его Максимом Горьким и остановившись по надобности у изгороди, на опушке, Лев Толстой буквально сказал: «Вот он, новый хозяин жизни...» Случайно оказавшись поблизости, не упуская случая втихомолку обогатиться беседой великих людей, я сам слышал и видел. Напомнить вам, святой отец, как это называется на языке родных осин?» – спрашивает Шатаницкий о. Матвея, и тот резко отвечает: «Нет уж, лучше обойдемся без названия» (Леонид Леонов «Пирамида», ч. 2, стр. 106).

На языке родных осин – это нынче на языке американских вязов – кошмар секса и порнографии в лакированных глянцевых обложках, детективы и триллеры – массовое убойное чтиво для развлечения. И читатель, бездумно, как семечки, щелкающий пряные страницы, не оставляющие следа в душе, – картина, от одного вида которой Твардовский, наверное, потерял бы дар речи...

2

Впрочем, к моему удивлению, «джентльменством» не отличаются и нынешние суждения о личности Твардовского, бытующие в писательской среде. Лет семь назад мне довелось разговориться с одним литератором N, и я была поражена, сколь много «вменялось» им в вину поэту, как пристрастно он судил его – а это был не какой-нибудь рафинированный мальчик-интеллигент, а человек большого жизненного опыта, тоже фронтовик. Приведу фрагмент записи этого разговора.

Я: Трагична судьба у Твардовского. До обидного мало он прожил – 61 год. Десяти лет как минимум ему не хватило... Он был готов к большой прозе – может быть, роману или повести; мечтал написать пьесу...

N: Это возмездие. «Страна Муравия» – это оправдание кулачества, примирение с насилием над крестьянством. Это страшно... Он и отца предал, отказался от него... Вот за это пришла и расплата. Все взаимосвязано.

Да и «Василий Теркин», по большому счету, вещь лубочная. Я был на войне – там страдание, трагедия. Насколько сильнее эти стихи безымянного автора (речь об Ионе Дегене, чье стихотворение в искаженном виде цитируется ниже. – «НГ-EL»), которые я слышал там, – мороз по коже берет: «Мой товарищ в смертельной агонии,/ Не зови ты на помощь людей,/ Дай-ка лучше погрею ладони я/ Над дымящейся кровью твоей./ И не плачь ты, не плачь ты, как маленький,/ Ты не ранен, ты просто убит./ Дай-ка лучше сниму с тебя валенки,/ Мне еще воевать предстоит».

А у Твардовского – это облегченный, пляшущий хорей, частушечный какой-то...

Я: А вот Бунин высоко оценил «необыкновенный народный язык» «Теркина», в котором нет «ни единого фальшивого, готового, то есть литературно-пошлого слова» – все настоящее, от природы. И уж никак нельзя сбрасывать со счетов солдатские письма к поэту (они теперь изданы, вместе с поэмой, в одном томе), которые, в сущности, не разминулись, а буквально совпали с оценкой мэтра, известного своей строгостью и придирчивостью.

N: Так ведь ничего тогда другого не было. Конечно, эпическое начало у него сильное. Но у него совершенно нет любовной лирики. Я беседовал с Любаревой, она написала о нем несколько книг, так она говорила, что спрашивала у Марии Илларионовны – у Твардовского совершенно нет любовных стихов. Это так странно для поэта...

Я: А поздняя лирика 60-х годов – там есть и мудрость, и человечность, и такое по-русски горькое, неизбывно-щемящее чувство личной потери, утраты: «Листва отпылала,/ опала, и запахом поздним/ Настоян осинник –/ гарькавым и легкоморозным./ Последними пали/ неблеклые листья сирени./ И садики стали/ беднее, светлей и смиренней».

N: Быть может, потому и пил Твардовский, что чувствовал: в его собственной судьбе что-то идет не так...

Я видел его дважды. Один раз в Литературном институте примерно в 1951-1952 году. Я пришел с войны в шинели, без денег. Стоим внизу, там перегорели пробки, я бросился чинить. Александр Трифонович стоял и смотрел... Мы вышли из института вместе. Он спросил, кто я. Я сказал: «Поэт». – «Только не читайте стихи...» Я сказал, что хочу поступить в Литинститут, да вот нет места (мне перед этим намекнули, мол, ты – «жидовская морда»). Твардовский хмыкнул и сказал: «Как нет места, полно...» 

На этом наш разговор обрывается. Ибо в этом «хмыканьи», сочувствующем внимании к другому человеку, готовности помочь я сразу же узнала Твардовского – таким, каким и я его знала (да только ли я) – не равнодушным, подлинным, ответственным. И не преминула выбросить свой главный козырь – аргумент в его защиту (против снисходительно-высокомерного отношения), который мой собеседник не смог уже оспорить, а я тогда не смогла развернуть, что называется, с фактами в руках... Что и пытаюсь сделать сейчас, с опозданием...

3

Что было главное в Твардовском? Он мог сдвинуть другую судьбу с мертвой точки. Вся его слава, общественное положение, ум нужны ему были для этой миссии. Использовались как локомотив, сдвигающий паровозы, застывшие безжизненно-мертво на тупиковых путях. Твардовский выводил литературу и творческих людей из тупиков, в которые их загнали История, Время, Обстоятельства. И это ему блестяще удавалось. Правда, ценой, укорачивающей собственную жизнь. Он был и жил – в силу безмерной широты и доброты своей истинно русской натуры – для других людей. То же и в творчестве. Это точно подметил Георгий Свиридов: «Твардовский А.Т. Полное (100%-ное) отсутствие авторского эгоизма. Растворение себя в народной стихии без остатка. Это достойно лучших мыслей и лучших страниц Л. Толстого. Редчайшее качество» (Из тетради «Разные записи»). И еще (не забыть бы!) редкое свойство: Твардовский умел оказать помощь вовремя, в сей час, момент – не завтра, потом и т.д., а именно тогда, когда человеку это было жизненно необходимо. Он это чувствовал безошибочно – у него был дар, талант на чужую беду. Он возвращал незаслуженно выброшенных или непонятых обществом – обществу же, тем самым восстанавливая социальную справедливость.

Хорошо известно, какую роль сыграл Твардовский в судьбах Солженицына, Овечкина, Быкова, Абрамова, Можаева, Трифонова, Домбровского и многих других писателей. В этом ряду, однако, редко называют имя воронежского поэта Алексея Прасолова (1930–1972), хотя участие Твардовского в его судьбе не менее значительно, чем в случае Солженицына. Да и осуществлялось в те же 60-е. Показательно, при нашей первой встрече с ним в 1964 году Твардовский не раз возвращался к имени Солженицына, так свежа еще была вся история («Мы нашли его по школьной тетрадке, оказавшейся в редакции»), так не остыл он еще от пережитого возбуждения, удачи – добился-таки публикации в «Новом мире» (№ 11, 1962) повести бывшего зэка «Один день Ивана Денисовича», столь «необычной в своей неприкрашенной и нелегкой правде», как напишет потом в предисловии...

Но я забегаю вперед... А пока о том, что восстановлению в полном объеме истории открытия Твардовским воронежского поэта долгое время мешали свидетельства и умозаключения, затемняющие истину. Они в первую очередь исходили от тех, кто, назвавшись «истинными друзьями и товарищами Прасолова», поспешил «отвергнуть праздные домыслы некоторых критиков» – Кожинова, посетовавшего, «что вот-де такого поэта, как Алексей Прасолов, никто не заметил и никто не помог ему в свое время», и Ростовцевой, возомнившей «о влиянии» на творчество Алексея Прасолова «на том основании, что она от него получила, а потом опубликовала несколько писем» («несколько» – это 200, ныне составили подготовленную мной книгу писем Алексея Прасолова). «Кто заметил и кто помог? – вопрошал Жигулин. – Да Твардовский Александр Трифонович. Взял да и напечатал большую подборку Прасолова «Десять стихотворений» в «Новом мире» в восьмом номере 1964 года...» («Литературное обозрение», № 2, 1984).

Самое замечательное в этом пассаже – «взял да и напечатал». Как же взял, когда Прасолов находился в тюрьме (с 1962 по 1964 годы) в Семилуках Воронежской области («Судили меня в Анне 7 августа 1962 г.»), и Твардовский о нем слыхом не слыхивал?

4

Владимир Лакшин вспоминает поучительный пример с историком Иосифом Флавием, который приводил Твардовский. А.Т. вообще любил исторические аналогии и исторические книги, такие как «Письма из деревни» Энгельгардта или Веселовского об Иване Грозном, или еще дальше – в глубокую древность. Так вот: Флавий «предал товарищей по армии и думал, что все и навсегда шито-крыто, тем более что историю пишет он сам. Но кто-то дотошный докопался, и потомство судит Флавия по заслугам». Или более близкий к нам по времени пример: когда один из издателей попытался что-то насильно изменить в составе книги самого Твардовского, он опять же – не без лукавства – заметил: «Ну, положим, сейчас вы своего добьетесь. Но история, неведомо для нас где и каким образом, все запишет. Вы будете наколоты на булавку и станете только жужжать».

Ныне уже покойный прозаик Вячеслав Шугаев записал, сам того не ведая, в январе 1965 года «с голоса» самого Твардовского рассказ о неизвестном молодом поэте, неправильно осужденном, которого тот вызволил из тюрьмы. И включил эту запись в форме прямой речи в воспоминания «Зима в Пахре» (1975): по оценке Кондратовича, оно лучше всех передает язык и мысль Твардовского. Много позже Шугаев узнал, что Твардовский говорил ему о воронежском поэте Алексее Прасолове и критике Инне Ростовцевой, и сделал даже по этому поводу специальную сноску в сборнике «Дождь на Радуницу». Приведу полностью эту запись:

«А как все вышло? Ко мне на депутатский прием пришла девушка и принесла тетрадку стихов. Просит: вы прочтите, не может преступник писать такие стихи. Я прочел – они действительно были талантливы. Напечатали в «Новом мире» одну подборку, потом другую, возбудил ходатайство об освобождении, к генеральному Прокурору ходил. Скоро ли, долго ли, но освободили его. Эта девушка поехала его встречать, не знаю, что бы делали поэты без таких девушек... перед поездом зашла ко мне. Я предложил ей немного денег, чтобы одеть на первое время нашего поэта. На обратном пути она привела его, так сказать, благодетелю поклониться. Стоит у порога, мнется, глаз не поднимает. В сереньком, дешевом плащике – он на нем этаким жестяным коробом, – костюмишко из-под плаща выглядывает, тоже новый, бумажный, убогий. Хрипло, невнятно и в то же время с вызовом сказал несколько слов. Уж так он смущался, видел, что я его смущение вижу, и, должно быть, ненавидел меня в ту минуту...»

Позволю себе сделать комментарий к этой 45-летней давности истории. Твардовский спрямил ее, придав  более общий романтический вид. Он сделал акцент по преимуществу на психологической стороне ситуации, «людей и положений», характеров, что было вообще свойственно ему как художнику. Событийная точность, конкретика, фактографичность были ему не столь уж важны – он упустил или сознательно пренебрег ими. Так, к примеру, я приходила к нему не на прием, а «закинула» рукопись стихов Прасолова домой, на Котельническую набережную; расчет мой был прост – заглянув в рукопись, Александр Трифонович прочтет ее до конца... Мне открыла дверь Мария Илларионовна, сурово посмотрела на меня, но младшая дочь Ольга, явно сочувствуя, приняла папку с рукописью; ее судьба была решена. По молодости и неопытности я не знала, что Твардовский терпеть не мог, если со стихами шли «в обход» – и когда я через несколько дней решилась ему позвонить, то он, крепко обругав меня, неожиданно смягчился и спросил: «Сколько лет поэту?» – «34 года». – «Я думал, старше». Добавил: «Кажется, талантлив». И пригласил меня прийти в редакцию «Нового мира».

...Опускаю подробности нашей полуторачасовой беседы в его кабинете, во время которой я изо всех сил пыталась скрыть свою причастность к литературе (училась тогда в аспирантуре МГУ), спрятаться от насквозь проникающего взгляда. «Вы – учительница!» – скажет он, посмотрев на мои руки, и, наверное, это так и есть... Отчетливо помню нестерпимый блеск голубых глаз, молодость, дерзость, силу, исходившие от всего облика Твардовского: казалось, нет и не было в то время проблемы, которую он не смог бы решить, если был убежден в необходимости это сделать. Наперекор всему, даже общему мнению. «Я читал стихи Прасолова в редакции. Многим они не понравились, показались холодными, философичными... Но я буду это печатать». Это было сказано в мае 1964 года, а в конце июля Прасолов уже был досрочно освобожден из тюрьмы (ему еще оставалось сидеть 2 года) по личному ходатайству Твардовского в Президиум Верховного Совета СССР («Значит, А.Т. тоже поверил в мое сущее и нашел в нем то, что мы с тобой так трудно и трепетно вкладывали в строчки, – поверил если не в Сказку человеческую, то в то, что ее рождает. А это победа...» – напишет мне Алексей, комментируя это событие, в письме от 21.07.1964). В августе этого года выходит «новомировская» подборка «10 стихотворений», которые Твардовский отобрал сам из принесенной мной рукописи, насчитывавшей около 50 стихов. А вскоре и автор приедет в Москву, но без «девушки», чтобы встретиться с «благодетелем». Об этой встрече, состоявшейся 3 сентября 1964 года, он расскажет в воспоминании «Строгая мера». И напишет стихотворение «Как ветки листьями облепит...» (1970), посвященное Твардовскому:

А.Т.Т.

Как ветки листьями облепит,

Растают зимние слова,

И всюду слышен клейкий лепет, 

Весны безгрешная молва.


И сколько раз дано мне 

встретить

На старых ветках юных их –

Еще неполных, но согретых,

Всегда холодных, но живых?

Меняй же, мир, свои одежды,

Свои летучие цвета,

Но осени меня, как прежде,

Наивной зеленью листа.


Под шум и лепет затоскую,

Как станет горько одному,

Уйду – и всю молву людскую, –

Какая б ни была, – приму.

1970

5

Главное, о чем, по-видимому, следует сказать, когда мы говорим о «случае Прасолова»: Твардовский думал о человеке не только в масштабе одного «прецедента», пусть и трудноразрешимого, он задумывался о всей судьбе человека и ожидал такого же крупного ответа. Он сразу же помог провинциальному поэту издать книжечку «Лирики» в Москве («Молодая гвардия», 1966), отлично понимая, что бывшего зэка не ждут в редакциях. Да и в то время мало кто понимал, что за творческая величина – Алексей Прасолов... Прасолов отвечал Твардовскому так же крупно – новыми стихами, не похожими на те, что писал раньше; стремительным ростом; нарастающим драматизмом внутреннего сопротивления: «Мир сегодня – это уже не Твардовского мир. И не этот мир в нем, а он еще – в этом мире держится и горько размышляет в «Записной книжке» (мы об этом с тобой говорили). Переоценивать «Новый мир» не будем – даже в том лучшем, чем я ему обязан. Да не покажется это неблагодарностью. На доброе я памятлив» (в письме от 14.11.1966).

...Когда-нибудь, когда будет написана история взаимоотношений двух больших русских поэтов, их притяжений-отталкиваний, взаимовлияний (так, по-моему мнению, поздняя лирика Твардовского в том виде, в каком мы ее знаем, сложилась не без тайного излучения философских стихов Прасолова. Твардовский говорил: «И трав стремленье штыковое,/ И кротость детская листа». – «И я бы мог так написать, да почему-то не догадался»). Мы удивляемся и прозорливости Учителя, и благодарной памятливости Ученика: «Судьба дала мне встречу с одним поэтом. Но им был Твардовский».

6

Да, нынешний мир – иной. Без Твардовского.

Его отсутствие – отступление от классической «строгой меры» во всем. В отношении к искусству прежде всего. Даже к такой, казалось бы, частности, нужны ли лирике иллюстрации. «Возможно ли иллюстрировать «Возмездие» Блока? И как? «Победоносцев над Россией простер совиные крыла» – Победоносцева рисовать с совиными крыльями? Тут один художник решил иллюстрировать «За далью – даль» в некоем иконописном русском штиле. И где у меня строки: «...Как вспомню запах первой книжки и самый вкус карандаша» –  изображен инок с воздетыми к небу глазами, прижимающий к груди книгу. А тему «далей» художник передал какими-то полукружьями – одно в другом. Я сказал издателям: «Я понимаю, художнику нужно получить заказ посолиднее, нужно, грубо говоря, хлеб жевать, но очень прошу, нельзя ли выпустить меня хоть раз без иллюстраций, чтобы внимание читателей не рассеивалось?»

Кто сегодня думает о том, чтобы не рассеивалось внимание читателя в книге лирики? Нет того, к кому мог бы прийти неизвестный молодой поэт, а ведь мы знали в 60-е – идти надо к Твардовскому. Нет критериев – нет и борьбы за социально значимую, нравственно глубокую литературу, опирающуюся на русскую классическую традицию. Когда-то Твардовский замыслил стихотворение о Пушкине, от которого осталось начало: «Пушкин – имя молодое,/ Отзвук огненного боя». Твардовский – это наше близкое прошлое. По историческим меркам – совсем молодое имя. Но и сегодня, когда, бывает, приходится думать, куда «почему так тускло звучит и мельчает писательское слово в условиях его невозбранной свободы, – пример достоинства и силы, поданный Твардовским, пробивающимся со своей правдой сквозь бетонные плотины лжи и лицемерия, все еще ободряет нас» (Владимир Лакшин. «Известия», 21.06.1990).

Лучше не скажешь.


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


«Токаев однозначно — геополитический гроссмейстер», принявший новый вызов в лице «идеального шторма»

«Токаев однозначно — геополитический гроссмейстер», принявший новый вызов в лице «идеального шторма»

Андрей Выползов

0
2151
США добиваются финансовой изоляции России при сохранении объемов ее экспортных поставок

США добиваются финансовой изоляции России при сохранении объемов ее экспортных поставок

Михаил Сергеев

Советники Трампа готовят санкции за перевод торговли на национальные валюты

0
4887
До высшего образования надо еще доработать

До высшего образования надо еще доработать

Анастасия Башкатова

Для достижения необходимой квалификации студентам приходится совмещать учебу и труд

0
2683
Москва и Пекин расписались во всеобъемлющем партнерстве

Москва и Пекин расписались во всеобъемлющем партнерстве

Ольга Соловьева

Россия хочет продвигать китайское кино и привлекать туристов из Поднебесной

0
3086

Другие новости