В Море дождей

Что-то рвет живую нить.Александр Трифонов. Холодное дуновение. 2024

Эти стихи и впрямь звучат из глубины. Таинственные, как неизведанность бездн:

Я блуждал по запретным, 

опальным руинам,

где грохочет вразнос мемуарный 

подвал

и, кружа по железным 

подспудным вощинам,

пятый угол своим 

арестантам искал.

Что это? Сразу и не поймешь. Но дальше развернутся ленты пояснений:

Арестанты мои – запрещенные

 страхи,

неиспытанной совести воры,

искуплений отсроченных 

сводни и свахи,

одиночества ширмы и шоры.

Иван Федорович Жданов усложняет речь. Или просто считает, что никакие другие варианты невозможны? Смысл открывается постепенно:

Я поймал больную птицу,

но боюсь ее лечить.

Что-то к смерти в ней 

стремится,

что-то рвет живую нить.

Опускает в сердце крылья,

между ребер шелестит,

надрываясь от бессилья,

под ладонью верещит.

Птица стремится к смерти? А ведь эти стихи – о больной и несчастной, противоестественной устремленности к смерти – звучат на редкость легко, льются естественно и нежно.

Был послан взгляд – 

и дерево застыло,

пчела внутри себя перелетела

через цветок, и, падая в себя,

вдруг хрустнул камень 

под ногой и смолк.

Хрустнувший камень смолкает. И затухает жизнь. Тоже стремится к смерти? Может быть. Такие вот странные алтари поэта Ивана Жданова. Невозможно расшифровать другого. Потому что люди – это айсберги, у них видны лишь верхушки:

Стоит шагнуть – попадешь 

на вершину иглы,

впившейся в карту неведомой 

местности, где

вместо укола – родник, 

вырываясь из мглы,

жгучий кустарник к своей 

подгоняет воде.

Игла чертит то, чего не постичь. Несколько нарочитые эпитеты подчеркивают своеобразие речи Жданова. Блуждающие огни наполняют пространство.

Лунный серп, затонувший 

в Море дождей,

задевает углами погибших 

людей,

безымянных, невозвращенных.

То, что их позабыли, 

не знают они.

По затерянным селам 

блуждают огни

и ночами шуршат в телефонах.

Стихи Жданова – это послание в бесконечность. Из собственной угловатости, собственного страдания. Потому что каждый вынужден жить, не понимая цели, не ведая будущего. Но и тут никакого уныния или безнадежности. Скорее уж стоицизм. Стоицизм перед столь сложными часами мира, что никогда не поймешь, который час.