Сергей Митрохин
|
|
На фото митинг у стен Белого дома, август 1991 года. Фото Владимира Сварцевича/ архив "Независимой газеты" |
21 августа 1991 года был уникальным днем моей жизни. Два дня перед этим я провел в блужданиях вокруг Белого дома. Сидеть там постоянно желания не было. На второй день это сидение вообще стало казаться бессмысленным. В голову лезли подозрения, что сама оборона младенческой демократии организована неправильно. Вся она сосредоточивалась исключительно вокруг одного Белого дома. Выглядело как-то достаточно авторитарно: как будто у свободной России больше никаких точек опоры не было. Кроме того, организация обороны только в одной точке Москвы стала представляться стратегическим нонсенсом.
Хотелось как-то расширить число пунктов сопротивления. Кроме того, от Ельцина и компании очень хотелось каких-то более активных действий, например объявления общенациональной забастовки с требованием немедленного роспуска ГКЧП.
Эти вопросы мы обсуждали в узком кругу сотрудников независимого Института гуманитарно-политических исследований. Утром 21 августа его директор Вячеслав Игрунов предложил другую тактику противодействия путчистам: пойти в Моссовет и организовать там еще один «резервный» пункт сопротивления. Прошли мы туда втроем (мы с Игруновым и Илья Кудрявцев) с помощью знакомых депутатов и с их же помощью быстро создали в одном из кабинетов свой штаб. Там, между прочим, был обычный рабочий день и чиновники сидели в кабинетах на своих местах. К нашим услугам были справочники с телефонами не только всех государственных органов, но и промышленных предприятий СССР. Мне пришла в голову еще одна «революционная» идея: мы будем обзванивать предприятия и призывать их к забастовке!
На это, разумеется, надо было получить санкцию из Белого дома. Дозвониться оказалось очень легко. После озвучивания этого предложения меня переключали с одного начальника на другого. Последней инстанцией оказался назначенный накануне министром обороны Константин Кобец. Его помощник, который принял мой звонок, спросил только одно: забастовка будет в поддержку Ельцина или нет? Мелькнула мысль об уровне интеллекта этих людей, но после положительного ответа я моментально получил санкцию на организацию забастовки.
Из разговора с ним я понял еще одну важную вещь: ельцинский штаб опирался только на живое кольцо вокруг Белого дома. Он и не собирался работать с регионами, которые, как мы выяснили в ближайшие часы, изнывали от желания помочь! («Как же они страной будут управлять?» – опять мелькнуло у меня в голове). Услышав от помощника Кобеца, что его Министерству обороны сейчас не до регионов, я сказал ему, что эту функцию наш штаб при Моссовете берет на себя.
После этого разговора мы сразу же приступили к обзвону предприятий России с призывом начать всеобщую забастовку против ГКЧП. За соседним столом сидел тихий, бледный чиновник аппарата Моссовета. Представляю, как нарастал его ужас по мере того, как наши призывы постепенно превращались в приказы.
Обзванивали в первую очередь крупные заводы. Указания штаба принимались беспрекословно. Некоторые директора подчинялись испуганно, другие – с готовностью. Просили день-два на подготовку. Номера наших телефонов распространялись с бешеной скоростью. Телефоны раскалились добела. Я побежал в канцелярию требовать, чтобы к нам подключили других людей с телефонами.
Некоторые знакомые депутаты в шоке спрашивали у меня: «А кто ты такой?» Отвечать им на этот вопрос не было времени. Потихоньку работа разворачивалась. Многие звонившие рвались в Москву. Днем позвонили из Свердловска и сказали, что полк «афганцев» сидит в аэропорту и ждет нашей команды немедленно вылететь в Москву на защиту Белого дома.
И вдруг неожиданно все оборвалось: ГКЧП сдался. После этого еще час ушел на уговоры «афганцев» все-таки не вылетать. Если бы не кончилось, всеобщую стачку через пару дней мы бы точно устроили.
А бледный чиновник при новости о крахе ГКЧП пришел в себя, торжествующе распрямился, взял под мышку папку с бумагами и гордо сказал: «Ну, я пошел на совещание!»
В свете эволюции политического режима за последующие 30 лет мои воспоминания об этом дне все больше от упоения нашей «крутизной» дрейфуют к горечи от анализа причин будущего поражения демократии. Уже тогда стала очевидной управленческая бездарность Ельцина и его окружения. Но главный парадокс заключался в другом. Несмотря на то что победа Ельцина носила чисто политический характер и не имела в себе никакой организационной и военной составляющей, политиком он в этот момент проявил себя весьма слабым. Закуклившись в коконе Белого дома и живого кольца вокруг него, Ельцин и его окружение оказались «страшно далеки от народа», поддерживавшего их как минимум во всех региональных центрах. Будь действия ГКЧП более жесткими, а личности его лидеров более харизматичными, именно этой общенациональной поддержки могло и не хватить. Повезло ему только в том, что ГКЧП оказался еще слабее.
«Мы живем, под собою не чуя страны», – видимо, наследственное заболевание всех поколений российских либералов и демократов, дождавшихся власти. Именно оно, как мне представляется, оказалось главной причиной того, что победа 21 августа 1991 года в конечном счете оказалась пирровой.
