Триумф индивидуальности

Фридрих Мейнеке. Возникновение историзма / Пер. с нем. В.Брун-Цехового. - М.: РОССПЭН, 2004, 480 с.

Несмотря на солидный объем и энциклопедический охват материала, книга Мейнеке представляет собою лишь одну (хотя и весьма развернутую) реплику в оживленном диалоге европейских интеллектуалов начала прошлого века, получившем название спора об историзме. Другая аналогичная реплика, ей предшествующая и не менее пространная, - пухлый том Эрнста Трельча "Историзм и его проблемы" - вышла по-русски ровно десять лет назад, в 1994 году. Промежуток времени, разделявший написание обеих книг, был лишь чуть дольше (Трельч выпустил свою в 1922 г., а Мейнеке свою - в 1936 г.), так что само собой получилось, что русские переводчики и издатели даже хронологически как бы разыграли в лицах важный эпизод истории немецкой гуманитарной мысли.

Чтобы правильно понять смысл и внутреннюю логику этого диалога, важно уяснить, что речь в нем идет не только о кабинетных проблемах методологии исторического исследования. В Европе, едва пережившей одну мировую войну и стоявшей на пороге другой, еще более чудовищной, понятие "историзм" приобрело какую-то двусмысленную репутацию, что, в общем, соответствовало столь же двусмысленной репутации породившего его девятнадцатого столетия. С одной стороны, историзм обозначал все то значительное, новое, плодотворное, что оно принесло с собою. С другой стороны, именно в историзме стали усматривать один из главных симптомов кризиса, охватившего уже в первые десятилетия нового века сферы науки, этики, политики, религиозной жизни. Как всякий "изм", означающий одновременно и слишком много, и слишком мало, он стал вместилищем надежд и страхов европейских интеллектуалов. Поэтому разговор о принципах понимания истории не мог не перетекать в разговор о понимании собственного места в ней.

Ученик Иоганна Дройзена, Фридрих Мейнеке, разумеется, уже в начале своей научной карьеры не мог не задумываться о масштабах и критериях, с которыми позднейшие поколения приступают к осмыслению деяний своих предков. Но к потребности в создании обобщающего труда об истоках исторического мышления его привел отнюдь не только чисто исследовательский интерес. "Возникновение историзма" Мейнеке писал в трудное для него время. Уважаемый профессор Берлинского университета, многолетний редактор "Исторического журнала" и председатель государственной исторической комиссии, активный участник не только научной, но и политической жизни своей страны, принимавший вместе с Максом Вебером и Фридрихом Науманном самое живое публицистическое участие в судьбах Веймарской республики, он в 1932 году в силу возраста вынужден был оставить профессорскую кафедру, а в 1934-м вследствие прихода нацистов к власти потерял все свои должности и вплоть до крушения Третьего рейха оставался формально отстраненным от всякой публичной деятельности. Однако именно в этот момент, не по своей воле сменив роль одного из членов корпорации историков на позицию стороннего наблюдателя, Мейнеке обращается к размышлениям о том, как и почему само историческое познание приобрело такой огромный вес в европейской интеллектуальной истории.

В чем же основная интрига этих размышлений? Двумя главными новациями исторического мышления Мейнеке считает понятие живой конкретной человеческой индивидуальности, не сводимой к частному случаю проявления общей человеческой природы, и понятие развития, не сводимого ни к монотонному повторению одного и того же жизненного цикла, ни к прогрессивному совершенствованию. Без этих двух главных идей невозможно сформировать представление об исторической истине, отличной от универсальной истины естествознания. Мышлению раннего Нового времени с его рационалистическим пафосом и культом естественного права и то и другое было совершенно чуждо. Лишь постепенно, исподволь первые проблески нового понимания человеческой реальности дают о себе знать сначала в трудах французских просветителей, затем в творчестве английских предромантиков, чтобы затем историческое чувство нашло, наконец, свое полнокровное выражение в грандиозных творениях Гердера и Гете.

Восстанавливая шаг за шагом логику этого процесса, Мейнеке, в отличие от Трельча, обращается не столько к философским теориям истории, сколько к опиравшейся на них реальной историографии восемнадцатого века, чтобы проследить, как нарождающиеся новые принципы влияют на работу историка с материалом. Прирожденный аналитик, Мейнеке как никто другой умеет показать, насколько разный смысл обретают одни и те же общие места, кочующие из одного исторического сочинения в другое, в зависимости от того, в каком контексте они возникли. Благодаря этому историзм в его книге превращается из бесцветной философской абстракции в пеструю реальность многообразных попыток осмыслить те или иные события прошлого, каждая из которых вносит свою неповторимую краску в живую, подвижную картину исторического целого. Так исследование возникновения историзма в книге Мейнеке становится одновременно и его триумфом.