Ольга Балла Владимир Глянц. Н.В. Гоголь и Апокалипсис. - М.: Элекс-КМ, 2004, 328 с.
Перед нами духовная биография Гоголя. Точнее, религиозная: от юношеской гордыни до предсмертного смирения. Центральный сюжет личной религиозной истории Гоголя, по Глянцу, - напряженное ожидание конца света и Страшного суда. Совершенно конкретное, ориентированное на очень близкие сроки. Он, утверждает автор, с ранних лет и до конца всерьез был уверен, что мир вступил в последнюю, предапокалиптическую стадию. Это, наверное, единственное, что при всех изменениях в отношениях Гоголя с верой, религией и Церковью оставалось в нем неизменным. Менялось в этом смысле лишь одно: его ответ для самого себя на вопрос, что лично он должен в этой ситуации делать.
Глянц реконструировал контекст эсхатологических ожиданий Гоголя. Оказалось, не только он, но и многие его современники совершенно всерьез ожидали светопреставления в 1836 году. На эту дату назначил его швабский мистик начала XVIII века Бенгель, а русские вычитали об этом у немецкого писателя Г. Юнга-Штиллинга, тоже "мистика и духовидца", очень популярного в России при Александре I. Вычитали и всерьез поверили. Поверил и Николай Васильевич: именно поэтому ему было крайне важно поставить "Ревизора" непременно на Пасху 1836 года - может быть, последнюю.
Когда в 1836 конец света не состоялся, самой идеи это ничуть не дискредитировало. Массовое сознание перенесло соответствующие ожидания на 1848-й год, который тоже кем-то в этом качестве предсказывался┘ а вот для Гоголя этот несбывшийся конец означал начало великого перелома, переворота.
Ведь он неспроста хотел поставить - и поставил - "Ревизора" в день Светлого Воскресенья. И неспроста считал эту постановку провалом - хотя, уверяет Глянц, с традиционной, светской точки зрения никакого провала вовсе не было. Но в смысле, который был единственно важен для самого писателя и которого решительно никто не понял, - провал был трагическим. Гоголь высмеивал в пьесе вовсе не пороки русских провинциалов, а религиозную слепоту, духовное убожество современников и - Антихриста, личиной которого и был лжеревизор-Хлестаков. В "немой сцене" должен был вмешаться в буквальном смысле Небесный Судия: это для Его высказывания драматург оставил необычную паузу. Оставил - и был уверен, что с падением занавеса произойдет по меньшей мере духовное преображение всех присутствующих. По большому счету - преображение и спасение всего мира. Но произошло самое неожиданное: ничего не случилось.
После этого Гоголь начал разочаровываться в очистительной силе искусства. Он всегда, даже в молодости, когда дерзил официальной церкви и на грани кощунства играл с сакральными образами, был уверен, что силой своего дара преобразит жизнь и смехом победит злые силы.
Гоголь стал разочаровываться в искусстве, но мессией себя считать не перестал. Напротив: стал приходить к мысли, что спасать от надвигающегося конца мир и души современников он должен другими средствами - прямой проповедью. Так стали появляться тексты, вышедшие впоследствии под именем "Выбранных мест из переписки с друзьями" и жестоко освистанные либерально-западническим большинством тогдашней России во главе с Белинским. Гоголю было суждено новое поражение. Даже не потому, что его опять не поняли, но прежде всего потому, что он и сам снова не нашел адекватных средств выполнения своей жизненной задачи. Хотя, по чувству автора, это было уже гораздо ближе┘
С самого начала и, по сути, до самой смерти Гоголя мучил, не находя разрешения, конфликт двух призваний: художественного и духовного. Но смысл обоих для него был один (оттого они, собственно, и конфликтовали): "спасение лежащего во зле мира". Глянц склоняется к мысли, что не очень понятная с медицинской точки зрения болезнь, которая начала мучить писателя в 1840-е годы, - не что иное, как "болезнь духа": следствие острого переживания этого конфликта. Так думал и сам Гоголь. А разрешился конфликт - решительным выбором в пользу духовного призвания и сожжением второго тома "Мертвых душ" - перед самой смертью.
Книга Глянца написана с позиций, которые так и хочется назвать агрессивно-православными, - в духе своего рода религиозного абсолютизма. Автор принимает ту точку зрения на взаимоотношения искусства и христианства, согласно которой они попросту не совместимы. Причем первое - по большому счету соблазн и заблуждение, а истинное понимание жизни, вообще настоящая и самая достойная жизнь - только и единственно второе. Он резко противопоставляет Гоголя-художника Гоголю-христианину и решительно принимает сторону последнего. Вполне примиряется со своим героем автор только тогда, когда Николай Васильевич, сделавший перед смертью окончательный выбор, наконец вписывается в систему правильных ценностей. Глянц хвалит его за "возвышенную жертву", равной которой не видит "в мире людей искусства".
Литературовед вообще склонен судить - и осуждать - Николая Васильевича весьма жестко. За то, что придавал, обольщаясь, искусству "почти религиозное значение". За непомерную гордыню ("послушание едва ли не до самого конца не входило в число гоголевских добродетелей"). Хотя и похвалит иной раз - человек все-таки мир хотел спасти, не для себя старался!.. За духовную слепоту ("он буквально вслепую ищет собственных путей к Истине") и впадение в "бесовскую прелесть", приводящую в "исступление ума". За "наивность", с которой спешил использовать в творчестве "результаты самосовершенствования" (в то время как нужны-то они были, разумеется, для другого - для сугубо духовных целей). За религиозную неразборчивость ("весь этот пестрый набор религиозных впечатлений" "не выстраивался в строгую и определенную религиозную систему и даже не мог быть критически осмыслен") и католические симпатии. За недостаточное понимание людей, о которых тот брался писать ("Внутренний мир человека┘ Гоголь знал неважно"). За незнание России, которую тот брался учить ("словно настоящий иноземец"). За то, в конце концов, что не так уж хорошо этот Гоголь и писал: персонажам его свойственно "некоторое малокровие", "в создании женских образов" он терпит откровенную "неудачу", а "грубость основного приема в "Носе" и вовсе "такова, будто повесть написана духовным Собакевичем" ("школу душевной тонкости" Гоголь у автора проходит, лишь "входя сердцем и умом в смиренно благоговейный символизм Божественной литургии"). И вообще был довольно поверхностен ("Ему, как художнику, был доступен только внешний вид событий").
Да так ли велика, подумаешь, жертва - отказаться от такого дара?.. Главной задаче, которую Гоголь в своей гордыне перед собой ставил, - "пробуждения человечества от сна духовного, исправления его пороков в свете евангельского благочестия" - дар только мешал. Он "с его ┘морочившим трагическим несовпадением прекрасных намерений и всегда двоящихся результатов" способен был только уводить от цели. Собственно, у автора получается, что писателем Гоголь оказался как бы по недоразумению, по собственному недопониманию - по своего рода несчастью. И то, что он им быть наконец-то перестал, - своего рода восстановление естественного хода вещей.
