Ольга Балла Может быть, одним из самых больших заблуждений человечества издавна была и по сей день остается странная уверенность в том, что глобальные идеи вырастают непременно из чего-то большого и значительного. Например, из Больших Исторических Обстоятельств или из Обстоятельного их Анализа. Не гораздо ли вернее то, что к этим Большим Обстоятельствам идеи примериваются уже потом, возникнув?
Читаешь того же Фуко или Глинку-Волжского и почему-то веришь, что люди рассуждали об абстрактном и общезначимом. А не потому ли и рассуждали, что речь для них шла о вещах предельно личных?
Мысли - уж если откуда и растут, то не из самых ли скорее мелких, личных, может быть, даже телесных подробностей. Потому они и глубокие, потому так на нас и влияют, что идут из самой глубины. Из страхов и навязчивостей. Из снов и привычек. Из неудобств и невозможностей. Мысль пробирает нас, как дрожь, бьет, как озноб, выступает, как пот. И тоска по идеалу русских критиков начала прошлого века, и озадаченность странными связями знания и власти у европейцев середины того же столетия, не говоря уж о поисках путей к вечной жизни масонами всех времен и народов - так ли уж от "культуры", от "головы" все это идет? Не психосоматика ли это все - скорее даже соматика, чем психика? Мысль застает нас врасплох, ставит перед собой, как перед фактом. А мы уже потом с этим фактом, как можем, разбираемся.
Как, помнится, Розанов говаривал, что стиль писателя - в кончиках его пальцев, не так ли суть мыслителя - в его коже, в чувствительных волосках на ней и в нервных окончаниях, в едва заметных болезненных царапинках?
Не в том ли самый верный способ примириться, ужиться с мыслью - своей или чужой, - чтобы объявить ее объясняющей некие обстоятельства? Проясняющей некие исторические горизонты, рисующей некие - общезначимые, разумеется! - перспективы? Не в том ли секрет власти, которую приобретают над нами чужие идеи, что они вдруг почему-то кажутся нам совпадающими с ритмами нашего дыхания, особенностями наших движений?
И не в том ли самый надежный путь противостояния любой идеологии, чтобы пережить ее как нечто физиологически чужое? Представить себе, как она вырастает из чужого, частного тела и не имеет, стало быть, никакого отношения к нашему, столь же частному?
Но также: мы, может быть, только то и понимаем, как следует, вполне, что прожили-продумали вот так, как собственное физиологическое событие, с полной телесной отдачей. Волосками на коже.
