Ольга Балла Борис Дубин. На полях письма: Заметки о стратегиях мысли и слова в ХХ веке. – М.: Emergency Exit, 2005, 528 с.
На сей раз многоликий Борис Дубин – известный социолог, литературовед, культуролог, переводчик – поворачивается к нам двумя своими ликами: литературоведческим и переводческим.
В предисловии к книге Дубин скромно представляет ее как сборник предисловий к собственным и чужим переводам. Формально так и есть, с тем разве что уточнением, что эти в разное время написанные предуведомления к чужим текстам расширены, дополнены биографическими и библиографическими данными с учетом времени, прошедшего с момента их первой публикации. Да еще в последнем разделе к ним добавлены переводы: о нет, совсем не «антология переведенного» Дубиным за годы переводческого труда – всего лишь «небольшая подборка иллюстраций» к тому, о чем говорилось в предыдущих разделах.
Правда, сразу же после смиренной характеристики жанра Дубин спешит оговориться: это книга «о Другом, а точнее – о Другом как источнике и ориентире творческого воображения», как об одном из главных увлечений, наваждений, соблазнов ХХ века. И еще – о разного рода «полях» и «краях» литературного процесса в этом веке, который стал еще и веком «бунта окраин».
Конечно же, перед нами – книга со связным сюжетом, даже с несколькими: явными и неявными. В числе явных – истолкование творчества некоторых характерных фигур западной литературы ушедшего столетия.
Прежде всего – это Борхес. С него книга начинается, ему одному отдан большой – в четверть сборника – раздел. Это и понятно. Ведь Дубин, по существу, пишет собственную, лично пережитую историю западной литературы ХХ века (это из неявных сюжетов), и Борхес – главный ее персонаж лично для него: «переводы Борхеса и обдумывание их результатов» – «самая старая» из работ Дубина, которая заняла у него три десятилетия и продолжается по сию пору. Прочие герои объединены по жанрам: поэзия, проза, философская эссеистика┘ Разговор сосредоточен прежде всего на том, что традиционно относят к числу так называемых «малых» литератур (европейские окраины, латиноамериканские задворки┘) и/или их «маргинальных», промежуточных феноменов – вроде, например, Чорана или Мишо, о которых и не скажешь с точностью, литература ли то, чем они занимались. Маргинальность тоже в числе излюбленных идей ХХ века, но Дубин призывает читателя не обольщаться: «вчерашние провинции становятся новыми центрами», вчерашние маргиналы (Кафка, Беккет┘) – хрестоматийными классиками и персонажами школьного курса литературы.
Что же все-таки связывает друг с другом писателей, мыслителей, чудаков и визионеров, которых здесь представляет Дубин, кроме персональных авторских пристрастий? Можно, конечно, объединить их под именем «модернистов», что и сделано в аннотации к сборнику: это, мол, «вводный курс и краткая хрестоматия классических образцов модернистского искусства». Однако сам Дубин этого слова, кажется, ни разу на протяжении всей книги не произносит – ограничиваясь разве что словом «модерн» в начале. Он вообще осторожен с обобщающими формулами, предпочитая им конкретный разговор: факты, имена, цитаты... Въедливый анализ смысловых ходов, реконструкция интеллектуальных биографий, вписывание в контексты.
Тем не менее цельная картина складывается.
Это книга о несбывшемся. О прошлом (часто – уже довольно далеком) западной литературы, мысли, воображения, опыта, которое в свое время не смогло стать нашим настоящим и еще неизвестно, станет ли нашим будущим. «Для России, – пишет Дубин со свойственной ему жесткостью, – эпоха модерна, можно сказать, еще не настала». Для нас «и латиноамериканская, да, по правде сказать, и европейская реальность прошлого и настоящего – земля в большинстве случаев чужая: нас там не было».
Западный литературный ХХ век мы до сих пор открываем для себя задним числом. Этому открытию не просто не предвидится конца: оно, похоже, еще в самом начале. И здесь ничего не меняет тот факт, что многие писатели – в том числе и те, о которых пишет Дубин, – уже переведены на русский чуть ли не во всем объеме ими созданного: например, Борхес или Бруно Шульц, из текстов которого, как ни горько, вообще мало что сохранилось. Это все еще предстоит прочитать – то есть включить в актуальный мыслительный оборот, в повседневное чернорабочее смыслопроизводство. От того же Борхеса, давно уже превращенного у нас в «классика» и часть «культурного наследия», российская словесность, говорит Дубин, «отделывается переводами, не берясь за его осмысление»: «проглотили, не жуя» – «классику ведь не анализируют, с ней вообще не работают, это демонстрационный экземпляр», который можно не читать, а прямо сразу ставить на полку. Что уж говорить о персонажах более экзотичных – типа Маседонио Фернандеса, Жоржа Перека, Мишеля де Серто?
Если это и книга о Другом, то, может быть, о Другом как о нашей собственной (упускаемой) возможности? О чужом прошлом как материале для нашего будущего? А вернее всего, пожалуй, о том, что в мире смыслов нет ни «прошлого», ни «будущего», ни даже «чужого» и «своего», потому что мысль всегда возникает (и образ – проживается) только здесь и сейчас и только в результате нашего личного усилия. Так что на самом деле мы никуда не опоздали.
