Ольга Балла Дмитрий Михалевский. Неизвестная античность: Великий миф о великой трагедии. – СПб: Алетейя, 2005, 320 с.
Все начинается с театра, с непроясненных, по мнению автора, вопросов истории древнегреческого театрального искусства. Но описание того, как складывалось первое в Европе театральное пространство, – лишь повод к разговору о вещах более глобальных: о силах, движущих историю. Театрального же искусства у греков, как выясняется, на самом деле никакого и не было.
Петербургский физик Дмитрий Михалевский настаивает: едва ли не всем исследователям до него не удалось ни понять античность, ни разрешить спорные вопросы истории ее искусства, ни догадаться, что искусства в древности на самом деле быть не могло, а восторги по поводу эстетических достижений греков – сплошь модернизация. Ученым не удалось даже выработать общий язык: междисциплинарные перегородки оказались непреодолимыми. И вот он, Михалевский, впервые предлагает гуманитариям ясный, четкий, недвусмысленный язык, на котором они наконец-то смогут описывать свой предмет непротиворечиво и объективно.
В основе истории Михалевский усматривает одно: психическую эволюцию человека, идущую в единственно возможном направлении: вверх, по восходящей – ко все большему обретению личностного начала, самосознания, независимости и способности к рациональному мышлению и оперированию абстракциями. Надежнее всего – с естественно-научной точностью – об этом можно судить по тому, как человек воспринимает пространство. Именно эту категорию предлагается сделать «базовой» в описании культуры. Если Шпенглер (которого Михалевский почему-то упорно считает «австрийским мыслителем») описывает культуры через лежащие в их основе «прасимволы», его российский последователь намерен пойти еще дальше и описать все мыслимые культуры через единственный, общий всем прасимвол: пространство.
То, как человек видит и организует внешнее пространство (и замечает ли его вообще!) – прямое следствие и точная проекция устройства пространства его души. Способность видеть пространство в трех известных нам измерениях, утверждает Михалевский, отнюдь не разумеется сама собой. Это результат длительного, постепенного развития, единственное содержание которого – внутреннее усложнение самого человека.
Полноценное видение трехмерного пространства, личностное самосознание, неразрывно связанное с ним искусство (под искусством Михалевский предлагает понимать исключительно трансляцию личностных смыслов) и такие частные его случаи, как, например, перспективная живопись и трагедия с личностью-героем в ее центре.
Вопрос, каковы движущие силы этого всеопределяющего внутреннего развития, Михалевский не рассматривает. Ответ для него очевиден: такова человеческая природа. Как человек, превращаясь из младенца во взрослого, проходит ряд строго определенных стадий – точно так же созревает и человек как вид в истории.
То, что Михалевский – естественник, с одной стороны, дает ему известную свободу от гуманитарных стереотипов. Сам он не раз обращает внимание на преимущество своей позиции – роднящее его с Раушенбахом, на теорию перспективы которого он во многом опирается. Увы, оборотной стороной оказалось то, что некоторых крайне существенных стереотипов он просто не заметил, приняв их – как это со стереотипами и бывает – за естество вещей.
Европейский человек Нового времени с его личностным началом, рациональным мировосприятием и абстрактным мышлением здесь очередной раз, совершенно некритично, принят за точку всех отсчетов, образец всех образцов и предел всяческого развития. Именно к нему, как к Прусской монархии у Гегеля, развитие идет направленно, никуда не сворачивая, с непреложностью природного процесса, чтобы, похоже, на нем и остановиться как на высшем своеём достижении.
Упрекая коллег-предшественников в «осовременивании» прошлого, Михалевский делает совершенно то же самое.
Поэтому, в частности, он отказывает древнегреческому театру в эстетической ценности и в принадлежности к искусству – отождествляя и то и другое с их пониманием в европейское Новое время. Отказывает уважительно, признавая за античным театром другую ценность: считая его важнейшим инструментом формирования человека. Правда, опять же – новоевропейского рационального индивидуалиста, со Свободой и Самореализацией как высшими ценностями. Древние афиняне, пожалуй, нашли бы, что на это возразить...
