Ольга Балла Морис Левер. Маркиз де Сад/ Пер. с фр. Е.Морозовой. – М.: Ладомир, 2006, 962 с.
Марсель Энафф. Маркиз де Сад: Изобретение тела либертена/ Пер. с франц. Н.Мовниной. – СПб.: Гуманитарная Академия, 2005, 448 с.
Донасьен Альфонс Франсуа де Сад (1740–1814) был обречен на то, чтобы стать символической фигурой. И он ею стал – еще при жизни.
Мальчику, родившемуся в июне 1740 года в семье графа де Сада, королевского посланника в Германии и России, оказалось суждено во всем – от ценностей, идеалов, иллюзий, условностей, больших жизненных проектов до повседневных привычек – стать типичнейшим французским аристократом своего времени. Его биография при всех, казалось бы, эксцессах характерна до хрестоматийности. Садические крайности это лишь подчеркивают.
Юный Донасьен с полной самоотдачей пережил все расхожие увлечения ровесников-современников от азартных игр до продажных женщин, а выросши, принял участие во всех важнейших событиях от Семилетней войны (1756–1763) до Великой Французской революции. Оригинального – ничего решительно. Выгодно женившись в 1763 году, той же осенью он впервые попадает под арест за «развратные действия».
За этим последовали два десятилетия разгульной жизни с партнерами обоего пола, не слишком скрываемой и сопровождаемой фантастическим количеством слухов, пока, наконец, 29 февраля 1784 года де Сада не заключают в Бастилию.
Вот с этого начинается настоящий де Сад – чтобы, уж не знаю, когда и закончиться. Конца, во всяком случае, не видно до сих пор.
В Бастилии маркизу не остается ничего другого, как целиком уйти в литературу – и пять лет и четыре месяца жизни в заключении становятся временем его литературного взлета.
Все то, чего он не успел осуществить наяву, хлынуло в тексты. В 1785 году он пишет роман «120 дней Содома». В 1787-м – повесть «Злоключения добродетели», которую вскоре перерабатывает в роман «Жюстина, или Несчастья добродетели». 1788-й – новелла «Эжени де Франваль», пьеса «Окстьерн, или Несчастья либертинажа» и новые тексты, которые войдут в сборник «Преступления любви», изданный в 1800 году; составляется сборник «Короткие истории, рассказы и фаблио», которому суждено будет увидеть свет лишь в следующем веке┘ Там – все об одном: о наслаждении и путях к нему, какими бы те ни оказались.
В начале июля 1789 года де Сад через окно камеры призывает толпу остановить произвол тюремщиков. Его переводят в лечебницу для душевнобольных в Шарантоне. А всего через десять дней – 14 июля – восставшие врываются в Бастилию, уничтожают тюрьму, а с нею и рукописи своевольного маркиза.
В 1790-е годы он – член якобинской секции Пик, которую возглавляет в 1793-м. Участвуя в работе революционного трибунала, он помогает дворянам, которым грозит смерть. В декабре 1793 года де Сада заключают в тюрьму уже якобинцы – он освобождается лишь после падения диктатуры. В 1800 году независимый гражданин Сад публикует памфлет, где высмеивает Бонапарта и Жозефину. В следующем году его, как автора непристойных романов, снова арестовывают. С 1803-го он содержится в клинике в Шарантоне, откуда до конца дней, до 2 декабря 1814 года, не выйдет уже никогда. Здесь он устраивает театральные представления, имеющие, между прочим, громадный успех у парижских зрителей. Здесь же пишет роман «Дни Флорбель», рукопись которого после смерти автора уничтожит его собственный сын...
Не он первым в истории человечества начал предаваться утехам, получившим название «садических». Не он первым был в этом замечен. И дело даже не в том, что он не слишком-то и скрывался – скорее всего, маркиз и тут не был одинок. Но, кажется, именно он первым сделал из своего безудержного гедонизма принципиальную позицию. Основательно, до занудства, продуманную. Да притом еще и – что, наверно, самое важное – литературно выраженную. Что написано, то не пропадает.
Именно этим французский ценитель экстремальных наслаждений задел европейскую культуру, европейский разум, европейскую самооценку за что-то крайне чувствительное. Настолько, что она, похоже, не пришла в равновесие и по сию пору.
Вот доказательство, даже два – два взгляда на божественного маркиза, две пригоршни, почти случайно вычерпнутые из необозримого моря посвященной ему литературы.
Историк Морис Левер смотрит на Сада глазами эпохи, не только прочитавшей Фрейда, но уже и успевшей от него устать. Фрейдовские положения о том, что важнейший, если не единственный, источник особенностей и трудностей личности – детские травмы, у Левера располагаются где-то на уровне исходных очевидностей. Он пишет подробную до тяжеловесности, изобилующую деталями биографию маркиза, с обширными цитатами из писем, записок, доносов – от легендарных начал его рода до посмертной судьбы его тела. Традиционные темы постфрейдовского, постромантического дискурса: трудное детство, комплексы, противоречия, неизбывное одиночество┘
А вот Марсель Энафф, интеллектуал-франкофон с Берега Слоновой Кости, прочитывает садическое наследие сквозь призму всего, что воспринял от своих учителей – властителей дум ХХ века: Фуко и Лакана, Делеза и Батая. Он реконструирует «философские, риторические и экономические модели, лежащие в основе садовского письма»; во всеоружии социологической, литературоведческой, психоаналитической, философской методологии выявляет в маркизе верного наследника – а потому и наиболее радикального критика – и проекта Просвещения, и западноевропейской цивилизации в целом.
Смотрите-ка: каждая эпоха, носитель чуть ли не каждой позиции в ней находит (а главное – ищет!), что сказать о де Саде на своем языке. И надо же: как органично он, неудобный, укладывается в дискурс каждой из эпох! Как отзывается на сокровенные смыслы каждой! С чего бы это?
Не с того ли, что маркиз довел, договорил в европейской культуре до предельных следствий то, в чем ей самой оказалось не под силу себе признаться?
А вот что писали о маркизе в начале XIX века, задолго до всех философских очарований и проектов следующего столетия. У того времени были свои очарования: настоящий бум переживала френология. Вскоре по смерти Сада череп его был извлечен из могилы на кладбище Шарантонской лечебницы и – прежде чем бесследно затеряться – подвергнут следующему описанию:
«Прекрасно развитый черепной свод (теософия, доброжелательность); ни сзади, ни над ушами нет излишне выдающихся выступов; мозжечок умеренный, никакого увеличенного расстояния от одного мастоидного отростка до другого (то есть никаких излишеств в любви физической)┘ Череп его во всех отношениях напоминал череп одного из Отцов Церкви».
