Ольга Балла Александр Генис. Колобок: Кулинарные путешествия. – М.: АСТ, Астрель, 2006, 320 с.
По обыкновению, кулинария для культуролога и эссеиста Александра Гениса – как и что бы то ни было из мирового целого – лишь повод прочувствовать жизнь вообще. И, главное, высказаться об этом.
Так язык кухни и еды получается у Гениса универсальным.
Политическая гастрономия? Пожалуйста: рассказ о том, как Сталин на банкетах в Ялте подавлял союзников-соперников зверским, не представимым в военное время изобилием. Литературная, она же психологическая? Извольте: «меню Бродского – бутерброд на горьком хлебе изгнания»: «ночной пирог», «устрицы в пустыне»»; обэриутские изыски Введенского – «жареный звук», «задумчивый сыр молодецкий». А вот перечень обедов, которые, исходя из своего восприятия жизни, могли бы, как считает Генис, заказать себе Пушкин и Гоголь. Глотай слюнки, читатель: «Осетрина (отварная, или заливная, или горячего, или холодного копчения); телятина холодная с огурцом соленым; водка: московская, лимонная, тминная┘»
Без малейших потуг энциклопедизма Генис представляет кулинарию географическую, экзистенциальную, даже мифологическую: «Жратва» и «жертва» – слова одного корня и общего происхождения»; за тем же сталинским культом изобилия стоит не что иное, как «вера в пластичность первичного сырья – жизни как таковой». Он показывает, как возможна кулинария радости и печали, гордыни и смирения. Мыслима, например, даже такая интересная вещь, как «кулинарное безразличие».
Любимое его занятие – говорить глубокое без усилий: как будто невзначай проговорился. Тонко (до пронзительности!) прочувствованное – без сентиментальности. Парадоксальное – без напряжения. Легкий до почти-необязательности, до почти-ускользания, он избегает одновременно и легковесности – и глубины. Он все время – на грани между ними. На прозрачной поверхности – через которую много чего просвечивает.
Глубину Генис чувствует постоянно – но никогда (или почти? нет, пожалуй, все-таки никогда) в нее не спускается. Он лишь намечает сложное там, где оно есть – но заниматься им подробно принципиально отказывается. Он защищается от глубокого и сложного универсальным защитным средством: иронией.
Ирония – ведущая его интонация: ирония вообще, относящаяся не к чему-то конкретному, а ко всему сразу и заранее. Ею он задает дистанцию между собой и предметом описания. Он ни к чему, избави Боже, не обязывает ни себя, ни нас. «Приключения духа и плоти неразделимы». Ага. А дальше, если хотите, думайте сами. Не хотите – и так хорошо.
И лишь заговорив о гастрономической жизни советских лет («Красный хлеб: Кулинарные аспекты советской цивилизации»), Генис резко меняет тональность.
К моему изумлению, Генис становится таким, каким, при всей своей субъективности, не бывает, кажется, никогда: предвзятым. Почти идеологичным. Почти ворчливым. («Дефицит обессмысливал кулинарное искусство. Гастрономия постоянно упрощалась и фальсифицировалась.») Настолько, что почти пропадает его парадоксальное изящество.
Нет лучшего способа доказать, насколько любая идеологичность чужда его «фирменному» подходу к реальности. Стоит появиться идеологическим обертонам – результатом, увы, оказывается стремительное «иссыхание» текста и беспощадное упрощение предмета описания.
Это тем более странно, что Генис сам был участником советской кулинарной жизни, да еще в самом восприимчивом возрасте – в молодости. Были все основания ожидать, что об этом он напишет куда интереснее. Не случилось.
Взамен мы видим пред собою почти дидактичный текст о том, как убога была тогдашняя пищевая реальность – а все потому, что жизнь была неправильно устроена, все проклятые большевики погубили. Дурная политика автоматически ведет к дурной гастрономии. Как просто.
О, да: советская гастрономическая скудость – вещь бесспорная. Но как не увидеть свойства любой скудости, включая гастрономическую? – она обостряет восприятие. То, что среди изобилия и разнообразия проскочило бы незамеченным – в условиях скудости чувствуется жадно, избыточно, с преувеличениями. Оно становится событием.
Кто лучше Гениса опишет переживания едока от любительской колбасы, от сладковатых желтых рогаликов с блестящей «шкуркой», от серых, толстых советских макарон (а как они были хороши, если долго варить их с помидорами!), от экзотичных болгарских консервов: голубцы, цыпленок в собственном соку с овощами? Да никто, кроме нас самих! Об этом надо писать. Это была настоящая жизнь.
