Метафизика буден и биохимия краха

Какое-то время назад попалась мне в "Московских новостях" статья почтенного критика Михаила Золотоносова, которая, будучи посвящена новой повести Валерия Попова "Третье дыхание", отмечала ее скандальность, сетовала на беспросветную "бытовуху" текста и излишнюю близость героев к прототипам, выявляла "отсутствие постановки нравственных проблем", апеллировала к Тынянову с Эйхенбаумом, от коих плавно переходила к жилищным условиям писателя, по мнению критика - не по чину комфортным. Тут М.Золотоносов, любезно выступая прототипом для потенциальной сатиры, трогательно четок: даже адрес беллетриста указывает - Невский, 13, а квартира аж трехкомнатная, ексель-моксель! Со структуралистской тщательностью исследуются обстоятельства переезда. Налицо - прогресс в филологической науке. Тот же Эйхенбаум в книжке об Ахматовой квартирный вопрос не проанализировал, поленился.

Но особенно меня заинтересовала в золотоносовской статье формула (внимание!): "Алкоголический дискурс как "наш ответ" на западную "трэш-литературу" получает все более широкое распространение". Эка закручено - без пол-литры не разберешься.

Алкоголический дискурс - это, как я понимаю, тексты про пьянство и про его носителей. А что есть "трэш-литература" - толком никто пока не знает. Строго говоря, это низкопробный мусор, дешевка, ерунда, писанина, книжная макулатура. Всего этого у нас не меньше, чем на Западе, и зачем же так далеко ходить с ответами? Я очень люблю прозаика Попова, но, еще и не прочитав новую вещь, удивилась, зачем же критик настолько преувеличил его тематическое новаторство. Был уже, был и Мармеладов у Достоевского, и Федя Протасов у Толстого, и много еще соответствующих персонажей - вплоть до есенинского Черного человека. Вспомним натурфилософа Гладышева, который у Войновича в "Чонкине" гнал самогон из дерьма. Вспомним и "Серую мышь" забытого Виля Липатова, которую в начале 70-х неизвестно как напечатали, а потом известно как разгромили. Сквозное в этой повести словцо - "соображать" (о, ирония речи!), в коем ключ к российскому пьянству: выходит по логике самого языка, что наш человек, именно пия, начинает интенсивно думать. Пристало ли честному писателю от столь мощного остранения и тайновыявления отказываться - и вообще, не есть ли неотраженье пития на Руси художественная, как сказали бы встарь, лакировка действительности, а?

Женщин-пьяниц (а именно к их трагическому кругу относится главная героиня "Третьего дыхания") средь персонажей русской литературы меньше, чем мужчин, но и этот тип тоже "схвачен" уже и в чеховской "Чайке", и, позднее, у Петрушевской, у Вишневецкой, у Шенбрунн, чья бабушка из романа "Розы и хризантемы" перепьет любого дядечку┘ Далее я предоставляю слово Венедикту Ерофееву, классику алкогольного экзистенциализма: "Ну как тут не прийти в отчаяние, как не писать о мужике, как не спасать его, как от отчаянья не запить! Социал-демократ - пишет и пьет, и пьет, как пишет. А мужик - не читает и пьет, пьет, не читая. Тогда Успенский встает - и вешается, а Помяловский ложится под лавку в трактире - и подыхает, а Гаршин встает - и с перепою бросается через перила┘"

┘Когда наконец руки у меня дошли до Валерия Попова (повесть "Третье дыхание" напечатана в "Новом мире"), то┘ Стоп. Как вам нравится дивная придурковатость наших идиом? Ходят-то ноги, а не руки, - и почему ж они, руки, дошли? Так можно ли требовать трезвой логики от русской прозы, если сам язык в каждой своей единице дурит, и своевольничает, и чуть ли не становится на четвереньки? Но главное, что - руки дошли, и новая повесть метафориста и ерника Валерия Попова моих ожиданий не обманула. Повесть о том, как поколение шестидесятников не сдавало позиций, но сдавало бутылки, как пили вместе, а спились по отдельности, как с переменным успехом вписались в новые времена: кто в бизнес, кто в старость, кто в дурдом┘ Метафизика буден и биохимия краха. Переплетение Бунина и Зощенки на современном витке. Смена кадров в стиле неореализма: со всхлипом, но всегда с юмором. Любовь героев - на фоне квартирной и больничной грязи, когда вместе тошно, а врозь гибельно.

Несколько лет назад, еще до всякого "Третьего дыхания", я Попова спросила: "Алкоголь и творчество - тема, которую нельзя закрыть моралью: мол, это грех и вред. Ты в алкоголе, кажется, видишь позитивное начало для художника? Если не заболеть". И он ответил: "Это было наше знамя боевое! Какие мы были весельчаки и отчаянные ребята!.. Алкоголь был наша "горючка". Но, конечно, имели место и горестные аспекты пьянства". А еще я в той же беседе спросила: "В ХХ веке есть тенденция в прозе, базирующаяся на отвращении к плоти. Как ты к ней относишься?" И прозаик ответил лихо: "Нет, у меня иначе. У меня есть повесть, где герой мочится - и сразу вырастают цветы. От настроения зависит - какие цветы".

Повесть Валерия Попова - о мрачных и горестных постаспектах не только злоупотребления алкоголем, но любой витальной чрезмерности вообще. Она и о цветах (нет, не о "цветах зла"), которые повсеместно вырастают - прекрасные - из грязи и отбросов. Мало кто знает, что автор в молодости писал стихи - они потом словно бы растворились в его прозе. Одно из них я прочту как аргумент в споре неизвестно о чем. "┘Утром встал - и к буфету, не глядя./ Удивились и тетя, и дядя./ Что быть может страшней для нахимовца -/ Утром встать и на водку накинуться?/ ...Он/ искал недомолвок, потерь,/ Он устал от кратчайших путей./ Он кружил, он стоял у реки,/ А на клеши с обоих боков/ Синеватые лезли жуки/ И враги синеватых жуков..."

Синеватые жуки - это иррациональные, как сквозь хмель, образы художника, которому вольно писать о чем заблагорассудится, а "враги синеватых жуков" - это, наверное, критики, которым мы тоже не откажем в свободе примерной трезвости и беспримерного морализаторства.