Ваша жалоба принята к рассмотрению

Она вошла очень тихо, спокойно так, будто бы даже равнодушно. Иван Константинович сразу напрягся. Не так приходят подавать заявление, совсем не так: кричат, рыдают, взывают к справедливости, причитают, украдкой вытирают слезы. А эта... Психованная, наверное, решил для себя Иван Константинович. Как бы ни на кого не кинулась. Или аферистка начинающая, еще не выучила, как на жалость давить и жертву разыгрывать. Таких Иван Константинович тоже повидал: приходят, жалуются, то студент-однокурсник преследует, то муж как-то не так пристает, то друзья фотографиями неприличными шантажируют. А сами-то ни кожи, ни рожи. Ясно же как день – внимания просто девкам не хватает, вот бегают, жалуются.

Еще и на дежурстве сегодня Олежка, молодой, наивный, нестрелянный. Вот сейчас она ему на уши и присядет со своими преследованиями-приставаниями, а Олежка нет бы сразу от ворот поворот дать: мол, дамочка, идите домой со своими глупостями – расчувствуется, все запишет старательно, в работу примет – а им, и если не повезет, то даже и самому Ивану Константиновичу, потом реагировать, разбираться и отчитываться. Получается, сама судьба заставила Ивана Константиновича пройти именно мимо входа в отделение именно в эту минуту – должен же кто-то наконец-то показать дурному новичку, как работать-то надо. Иван Константинович глубоко вздохнул, преисполнившись ответственностью, возложенной на него Вселенной, и уверенно прошагал к стойке дежурного, чуть не поскользнувшись по дороге – эта жалобщица еще и наследить успела, никакого уважения.

Пока Иван Константинович отвлекался на эти размышления, Олежка, видимо, уже успел задать стандартные вопросы, потому что, когда Иван Константинович тяжело облокотился на стойку, девушка мелодично сказала:

– На меня напал мой жених.

Ну точно, не подвела чуйка! Иван Константинович даже крякнул от удовольствия. Он ведь прям знал, он таких издалека видит, вертихвосток. Жених на нее напал, а сама стоит – ни синячка, ни царапинки. Платье легкое, не по погоде, на бретельках: и шею, и руки отлично видно – ни следочка. Девушка продолжила, и хоть с каждой секундой она все меньше нравилась Ивану Константиновичу, ее голос также с каждой секундой казался ему все более нежным и чарующим:

– Он пригрозил меня убить.

Иван Константинович стиснул зубы. «Как убьют, так и приходите», – так и вертелось на языке вроде как в шутку. Но нельзя, нельзя. Новые правила, этика-эстетика, теперь нельзя дуре сказать, что она дура, даже если она напрашивается. Вот чего она хочет? Чтоб Иван Константинович с ее женихом поговорил, раз она не может? Или чтоб Олежка, как собачонка, на коврике около ее двери дежурил? Отличная, кстати, идея, туда ему и дорога. Или, может, чтоб весь отдел вокруг нее ходил, как телохранители киношные? Ну не может полиция по каждому грубому слову в ружье подниматься. Вон Иван Константинович вчера тоже соседу сказал, что его шавку с балкона выбросит, если она еще раз среди ночи залает, так что ж, и к ней теперь охранника приставить? А ведь любому нормальному человеку понятно, что никакую собаку ни с какого балкона Иван Константинович выбрасывать не собирается.

– Это ваша первая жалоба на жениха? – перебил поток его мыслей Олежка.

– Вторая.

Тут Ивана Константиновича осенило: журналистка. Потому и голос такой поставленный, и уверенная такая, сейчас спровоцирует, на диктофон запишет, а завтра из каждого утюга будут говорить, мол, полиция плохая, грубят, работать не хотят, женщин обижают, в культуре не разбираются.

– А кто принимал первую, не вспомните?

– Почему же, вспомню, – в голосе отчетливо зазвенела улыбка, – Иван Константинович Полесов.

Девушка даже не повернула головы в сторону Ивана Константиновича, а вот Олежка тут же уставился на него и, кажется, даже моргать перестал. Через силу, не отрывая взгляда, только как-то выдавил:

– Расскажите, пожалуйста, подробности.

И она заговорила. Ее голос тек, затапливал, закручивал смертельным водоворотом и тянул куда-то на дно. Она все говорила, и говорила, и говорила, медленно, тягуче, рассказ ее превратился в опасную топь, ступишь – не вырвешься. Иван Константинович начал задыхаться, перед глазами встала пелена. Вдруг словно сквозь толщу воды послышался звонкий голос Олежки:

– Мы должны проверить место преступления.

Это было совсем не по протоколу. Но у Ивана Константиновича першило горло и слезились глаза, а еще он внезапно заметил, что уже давно куда-то идет, спотыкается, оступается, но идет. По насыпи, по траве, по чавкающему берегу. И не один идет. Иван Константинович покрутил головой, насчитал в сгущающихся сумерках человек 15, сбился. Целое сыскное мероприятие, все отделение околдовала, чертовка. И пострадавшая впереди, словно королева перед войском.

Наконец остановилась около небольшой речки:

– Здесь.

Очарованное войско безропотно ступило в воду. Зашарили руками, загомонили, осоловело заморгали. Иван Константинович выдохнул, грешным делом, решил, что перетопит их, ведьма проклятая. Девица, словно услышав, тут же прямо перед Иваном Константиновичем возникла. В лицо заглянула. Губы будто бы в улыбке растянула. За руку потянула, отводя вдаль от основной группы.

Иван Константинович наконец-то ее вспомнил. Приходила, не соврала. В этом же синем платье и приходила. Месяца три назад. И руки были, как платье, синие, все запястья захватанные. Испуганная была, плакала постоянно, слезы размазывала, говорила, убьет ее жених. Да кто ж так не говорит? Иван Константинович тогда сказал ей успокоиться, ночь подумать, приходить наутро с холодной головой – нечего молодому хорошему парню жизнь на эмоциях ломать. Она и ушла. И пропала. Совсем пропала, Иван Константинович даже как-то объявления видел на улице. Даже что-то беспокойное почувствовал – а нет, все же прав оказался, вот она, жива-здорова, понервировать просто родню решила.

– Нашел! – послышался испуганный звонкий голос. Иван Константинович поморщился: опять Олежка. Нехотя оглянулся, пригляделся. В полутьме со всплеском мелькнуло тело в какой-то синей тряпке, по рукам доплыло до берега.

Больше Иван Константинович уже ничего разглядеть не мог, ноги несли его все дальше, слушаясь течения и не подчиняясь разуму. Вскоре ничего и не осталось, кроме шелеста реки вокруг и бледной фигуры впереди. Иван Константинович лениво отметил, что в воду они зашли хорошо если по пояс, а с волос девушки так и льется вода. Что-то подсказало ему, что это наблюдение ему уже не поможет.