Вновь я посетил…

И пускай в 2026 году снятся вам только хорошие сны и самый из всех радостный: о вечнозеленой пахучей елке. Генри Мослер. Новогодняя елка. 1916. Частная коллекция

Да и не так просто ходить с палочкой, как уверяли меня старинные друзья по городскому телефону, такой ходьбе учиться еще надо. Один раз я попробовал, и мне не понравилось. Колену легче не стало, одна рука все время занята, палочка сама стоять не умеет. Может, не дорос еще до признания подкравшейся старости и противлюсь только оттого, что мне давно уже не хочется ничему новому учиться, тем более такой ерунде. Южные торговцы и торговки на здешнем рынке, предлагая что-то купить у себя, зовут меня то «молодым человеком», то «аксакалом», как это у них принято на Востоке, а в ближайших сетевых магазинах называют меня по советской привычке обычно «мужчиной», иногда «отцом», но порой и «дедушкой» в разговоре с малыми детьми, когда увидят меня с одышкой и клетчатой хозяйственной сумкой на колесиках. Изредка кое-кто из них здоровается со мной, но я их не запоминаю, у меня неважная память на лица.

Впрочем, хорошо помню одну девушку, для которой слегка прихрамывающие мужчины (да если бы еще с таким шрамом на щеке, как у Жоффрея в фильме «Анжелика, маркиза ангелов»!) обладали неотразимой привлекательностью. Но давно уже и девушки, даже самые привлекательные из них, не очень интересуют меня, как я их подавно. Ничего против них не имею, но надо же на что-то глядеть в дороге битых полчаса-час – так почему бы и не на сидящих напротив в метро девушек?

У каждой из них светилось в руках подобие зеркальца без ручки, в которое они неотрывно гляделись, поджимая нижнюю губу, пожевывая или покусывая ее и гоняя вправо-влево гримаску удовлетворения или неодобрения, словно ожидая ответа на вопрос: «Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи...» Но и все остальные пассажиры подземки поголовно пялились в гаджеты у себя в руках, как заколдованные! Происходящее походило на гибернацию астронавтов в звездолете, несущемся со скоростью света по рельсам в темноте пространственно-временных тоннелей с оглушительным грохотом и лязгом, и только когда кто-то из них вдруг срывался с места и выходил из распахнувшихся дверей вагона на освещенную платформу очередной станции, я понимал, что никто здесь не спит, а только отгородился от соседей и отключился от окружающего мира, вполуха реагируя лишь на объявления остановок машинистом по громкой связи. За всю свою поездку в город я видел в метро единственную дряхлую старуху без ничего в руках, кроме потертых ручек сумки на ее коленях, глядевшую прямо перед собой. И на обратном пути еще одно совсем юное создание – студентку младших курсов, вероятно, листавшую бумажное издание карманного формата с каким-то из прескучных романов Германа Гессе. А на сиденье рядом со мной плюхнулся парень с наушником в одном ухе, походившем на заглушку, и в черных лоснящихся перчатках с белыми пупырчатыми накладками на кончиках пальцев, вроде азбуки для слепых, и тоже принялся листать что-то в своем планшете, не снимая перчаток.

Меня невольно начал разбирать смех. По ассоциации и аналогии вспомнилась неожиданно история, как, отчего и зачем помер Феллини, которого в 1993 году бес попутал сходить в один из римских кинотеатров, где крутили какой-то из его фильмов. В полупустом зале в соседнем ряду привольно расположился подросток в черных очках и с музыкой в наушниках, что сидя пританцовывал на роликах и грыз попкорн из огромного пакета. И режиссер как завороженный глядел на него, отвернув лицо от мерцавшего в темноте белого экрана. Похоже, подобная история приключилась тогда же примерно и с Бродским, судя по последнему стихотворению поэта (предельно мизантропичному и ровно противоположному по смыслу и настроению одной из последних меланхоличных элегий его недосягаемого соперника: «…Загорелый подросток, выбежавший в переднюю, у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах…» vs «…Здравствуй, племя младое, незнакомое!..»), которым издатель его посмертно вышедшей книжки «Пейзаж с наводнением» не посмел и не рискнул завершить сборник, переставив его местами с предыдущим вопреки воле автора. Бродский в Новом Свете поневоле научился водить машину, без чего никак и никуда даже в самых крупных американских городах, но от допотопной пишмашинки так и не отказался, кажется…

И это были только цветочки, когда цифровизация современной цивилизации и электрификация всего населения планеты только начинались, такой невидали, как постправда или культура отмены, еще не нюхал никто, а об искусственном интеллекте и нейросетях мог только фантазировать или гадать. Как столетием ранее землемер К. мог строить лишь предположения об обитающих в Замке его правителях и собственных работодателях, предпринимая тщетные попытки проникнуть в него или хотя бы увидеть их во плоти и воочию. Кафка как в воду глядел.

Мясницкая всегда была респектабельной. Фото Евгения Лесина

Через дорогу было возведено в новом веке здание театра Et Cetera, заслонившее и вытеснившее на задворки стильное здание кузницы русского авангарда – Художественно-промышленного училища живописи, ваяния и зодчества/Вхутемаса/Вхутеина/Строгановки etc.

А напротив на Мясницкой стоял Главпочтамт, заслоненный строителями натянутым на его фасад театральным занавесом с нарисованными венецианскими окнами, подобно тому как занавешивались прежде зеркала в домах покойников. Я еще помню, как накрылась медным тазом товарно-сырьевая биржа в главном операционном зале с застекленным куполом; как сворачивалось отправление и получение международных бандеролей и корреспонденции; как скудел отдел продажи репринтов дореволюционных поздравительных открыток и почтовых карточек с грубо подретушированными видами старинной и футуристической Москвы. А произошло это, когда мы перестали писать друг другу и получать в ответ бумажные письма от руки, которые я так любил, как дай им бог любимыми быть другими.

Словно смертельный недуг поразил бумагу – некий некрограмматон (напрасно не ищите, нет пока такого слова в словарях), включая литературу, наш почерк, связность мыслей и способность порождать художественные образы etc. В том числе и ту одну из первых и последних газет, выходивших тающими у нас на глазах тиражами, куда лежал мой путь сегодня. Оставаясь бумажным человеком, я хотел получить в редакции несколько экземпляров своих газетных публикаций за последние пару лет, подвигнувшие меня тряхнуть стариной и выбраться из нетей и своего Замкадья в блиставший некогда не для меня и прельстивший меня мир. Подобно тем героям старомодных бульварных романов, о которых говорилось что-то вроде того, что «по нему было видно, что он знавал лучшие времена», а они сами представлялись примерно так: «Сэр, я плохо одет, но хорошо воспитан».

И мне вспомнилась вдруг по совсем уж дикой ассоциации сценка, которой я был свидетелем, составляя за хорошие деньги путеводитель по Верхней Волге в начале нового века. Идея не поспевала за жизнью и оказалась провальной, но картинки в памяти и моем компьютере остались. На одной из коннозаводческих ферм по огороженному загону сердитая собачка гоняла жеребца тракененской породы – юного двухметрового вороного красавца, сына чемпиона и самого будущего чемпиона породы. Она грозилась покусать его за ноги, если остановится, а он панически ее боялся и в совершенном отчаянии, запыхавшись, подбежал в конце концов ко мне, под защиту незнакомца – и угадал, злая собачонка долаяла и отстала от него. Все в нем еще дрожало. Он был на голову выше меня, и на лошадином его лице впритык помню огромные влажные глаза, многократно больше человечьих, и что-то такое ребячье в них, что невозможно забыть. Мне просто жалко потерять этот отчасти символический образ, прости, читатель.

Путь из этой редакции еще задолго до ее появления на Мясницкой улице всякий раз, когда я на ней оказывался, пролегал у меня и раньше через магазин, где я не упускал случая отовариться герметичным пакетиком одуренно пахнувшего свежесмолотого кофе, развесного душистого чая или хотя бы оригинальной пироженкой, чтобы кого-то угостить. Но не в этот раз. Для начала: в этом знаменитом магазине в утрированно китайском вкусе ничем не пахло. Звероподобная кофемолка бездействовала, никто не глазел на сорта зерен кофе со всех континентов, выставленные в кофейном отделе, не принюхивался к сотне чаев с ароматическими добавками, хранящихся в пузатых железных банках, покупателей не было вообще, только группка экскурсантов, которые тоже не покупали ничего, а гид что-то рассказывал им об истории появления этого магазина, его основателях, оформлении и китайской вазе в человеческий рост в антивандальном саркофаге из толстого стекла, как в сказке о спящей в хрустальном гробу царевне.

Эта улица во все времена была респектабельной, и не так уж непоправимо испортил характер москвичей пресловутый квартирный вопрос, а после успешного его разрешения на нашей памяти серьезно их поуспокоил, нежданно и неслыханно обогатив при этом. Исчезли на Мясницкой стекляшки-забегаловки в этой части улицы вместе с парой букинистических магазинов, а взамен размножились уютные рестораны для перекусов и встреч в европейском вкусе, куда больше не было очередей, с летними террасами на тротуарах, что простоят пустующими до весны, и скамьями для подуставших, как я, пешеходов. На одну такую я присел позвонить по кнопочному телефону, что возвращаюсь уже домой. Жену не очень удивило мое впечатление от посещения китайского магазина, и она тут же предположила, что пустота в нем объясняется тем, что нынче москвичи не ходят больше сами по магазинам, а заказывают доставку на дом всего необходимого курьерам на электросамокатах.

Я и сам об этом слыхал и знал от других о таком облегчении и столь выгодном дельце для горожан и торговли. Но ни в магазине, ни на самой Мясницкой, ни на бульваре мне не повстречался хотя бы один моторизованный коробейник, тогда как у нас в Реутове они носятся со своими рюкзачками по тротуарам и проезжей части тучами, как насекомые над прудом в жаркий день на закате. Или как Хлестаков воспарял мысленно в «Ревизоре»: «И в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры... можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров!»

Москва для меня остается таким сшитым мной лоскутным одеялом, хранящим мои тропы и следы, хотя бы потому, что я не родился в каком-то из ее дворов, ни с кем здесь не учился, а только полжизни работал, жил и дружил, пока было с кем. Родившийся в таком далеком году, что уже едва различимом под слоями свернувшихся времени и пространства, при жизни Сталина еще…

К концу дня мой бренный состав пребывал в плачевном состоянии, но, добравшись домой, я взбодрился и окреп после нескольких стопок алкоголя и ужина в семейном кругу за кухонным столом под висящим на стене телевизором. И все же я не без труда отходил ко сну после пережитых беспокойств и впечатлений. Поначалу снились мне воздушные бои роя дронов и Бабы Яги с метлой в ступе с ловко уворачивающимися от выстрелов геранями в вазонах и летающим лесным орешником, что поражали и разделывали под орех все намеченные цели на земле, где волонтеры гоняли палками и сбивали из рогаток стаи мусорных фейков, не давая им рассесться на ветвях деревьев скверов и парков. Пока небо не расчистилось наконец и не померкло и остались на нем сиять только созвездия проклятых сакраментальных вопросов русской классической литературы: война или мир, преступление или наказание, отцы или дети, обломов или штольц, кто виноват и что делать, какая сука разбудила Герцена и забыла Фирса в вишневом саду и где больше ценят русского человека, по ту или по эту сторону Пиренеев?

Вконец измученный ими только тогда я смог крепко заснуть наконец и теперь уже спать спокойно, долго и сладко. Чего и всем читателям этого незатейливого святочного рассказа желаю.

И пускай в наступившем 2026 году снятся вам только хорошие сны и самый из всех радостный: о вечнозеленой пахучей елке на деревянной крестовине, прикрытой снегом или облаком из ваты, под взошедшей рождественской звездой. Сон о мировом древе, опоясанном гирляндами мерцающих светил, увешанном пустотелыми сферами небесных тел, выдутыми из цветного стекла, и украшенном вырезанными ножницами из бумаги снежинками, со сластями в обертках из фольги и хрустящего целлофана на нитке, елочными игрушками и нитями пролившегося и обледенелого метеоритного дождя, с крошечным сказочным народцем у подножия елки: строгим дедом в синей долгополой шубе с мешком подарков для хороших девочек и мальчиков; поющим и пританцовывающим под перезвон колокольчиков Сантой в красной курточке с меховой оторочкой; важничающими гномами с кирками на плечах и целым арсеналом хлопушек с конфетти, бенгальских огней и свернутых ленточек серпантина, потому что начинается новый год и взошла уже звезда, и двинулся караван кораблей пустыни – дромадеров с дарами волхвов, – и никакое побивание младенцев и никакое распятие больше не способны этому помешать, предотвратить или воспрепятствовать, – потому что уже две тысячи лет как родился на земле Спаситель, чтобы по воле Бога-Отца, Святого Духа и собственному Его выбору принести за людей искупительную жертву.

И дурак тот, кто хотя бы чуточку не верит в эту сказочную и очень жестокую историю…