Бренчит промозгло стеклотара

Вот так в провинции рождается поэзия. Фото Владимира Захарина

* * *

Дождь пробегает двор 

наискосок,

не замечая тротуара.

Несчастен шаг, походкой 

одинок.

Бренчит промозгло 

стеклотара.

Со мною ночь, моргающий 

фонарь,

ничтожный при мерцанье

молний,

а гром молчит. Закончился

словарь –

застыла улица в безмолвье.

И все-таки, быть может, 

тишина

воздаст мне за такую 

смелость,

освободит от яви и от сна,

от одиночества, надеюсь.

* * *

Ты, главное, в глаза мне 

не смотри –

вдруг ненароком покажусь 

несчастным.

В окно взгляд отведи, там 

фонари

на тротуар глазеют 

безучастно.

А фонарям виднее тротуар,

еще – карнизы сталинских 

построек,

видней людей, свернувших 

на бульвар,

под вечер оторвавшихся 

от коек.

* * *

Хотело время или не хотело

скрипучий стул под пледом

отогреть,

но нагревалось только это 

тело,

что рождено когда-то 

умереть.

Хотело время или не хотело

себя переиначить, поменять.

Не захотело, может, не 

сумело…

Не бойся, Время, обмануть 

меня.

* * *

В воскресенье на Волковском

кладбище…

В понедельник с работы 

домой…

Ни пути, никакого 

пристанища

не дано прозаичной судьбой.

Все такое бесцветное – разное,

а цветное – такое одно.

Не сказать, не 

прочувствовать важное.

Не принять, не отдать, что

дано.

Вижу камень, покрывшийся

наледью,

и на нем – из пластмассы 

цветы.

Замело этот камешек 

памятью…

На душе же бинты и бинты.

На желтой улице 

Свердловска

Вокруг темно, преддверье

страшной ночи.

Вдыхай меня, всесильный

Уралмаш.

Моя душа сегодня 

кровоточит,

как в первый день свиданья,

впрочем, наш.

Иду по желтой улице 

Свердловска,

не потому что желтая – 

больна,

а потому, что отсвет цвета 

воска,

фонарный отсвет приняла

она.

А слева дом – хромое 

общежитие

змеей легло на желтенький 

квартал.

В нем жил когда-то добрый

дядя Митя –

от желтой жизни он 

недобрым стал.

Иду по желтой улице 

Свердловска.

Вдыхай меня, всесильный

Уралмаш.

Гори свечой, и капай каплей 

воска,

как в первый день свиданья,

впрочем, наш.

* * *

Прозрачные глаза витрин,

чуть выше улица и трубы,

а у фонтана я – один –

до сухости кусаю губы.

В пальто нечищеном стою

на площадном дождливом 

фоне

у самой бездны на краю,

сжав сиротливые ладони.

Пятиэтажные дома,

как неродные, как чужие,

и только улица одна:

Строителей,

мы на которой жили.

* * *

В провинции ноябрь. Сутки

дождь

стекает с неба, словно чье-то 

горе.

Всем наплевать, наверное. 

И что ж

прекрасен так промозглый

этот город?

Асфальт не свят, и лужицы

грешны,

дома глухи, бордюры 

безответны –

под легкий стук и шепот 

тишины

спокойно как-то – капельки

суетны.

Твержу себе под детский сонм

обид

о трехэтажном желто-белом

доме,

в котором был я теплотой 

укрыт

и холодом без «прочего», без 

«кроме».

Здесь было что любить и 

не любить:

Наташу да соседского 

ублюдка.

Я не смогу здесь год еще 

прожить,

но не уеду никогда отсюда.