Шагая в ногу со временем по Мясницкой улице

На выставке в музее «Новый Иерусалим» предлагается испытать на себе разные скорости прогресса.  Фото автора

«В 1920-е годы наша шумная Мясницкая улица к ночи затихала, становилась темной и таинственной, казалось, вот появятся призраки... Но вместо них шумной толпой врывалась целая лавина – это наша молодежь ВХУТЕМАС возвращалась из театра Мейерхольда. На всю улицу звенят их голоса, и никому не приходит в голову, что люди уже спят. Они даже не замечают, как останавливают самый удобный и любимый трамвай «А», который обычно, со звоном и ревом, разбрасывая зеленые искры, пересекает нашу улицу. «Ну, поторопись, ВХУТЕМАС, – говорит наш знакомый милиционер, – трамвай же должен ходить!» – эта прекрасная цитата о событиях столетней давности, но описывающая все то, что могло бы происходить с некоторыми оговорками, допустим, и вчера, приведена из воспоминаний художника Александра Лабаса (1900–1983).

Во ВХУТЕМАС (Высшие художественно-технические мастерские, они располагались в двух зданиях: на Рождественке, 11 и на Мясницкой, 21) Лабас сначала учился, а затем и сам преподавал живопись и цветоведение. Во дворах все той же Мясницкой находится бывшее теперь общежитие вхутемасовцев – восьмиэтажный кирпичный тучерез (или, с учетом цоколя, девятиэтажный, каким его и упоминает в записях Лабас). Такие дома тогда, когда строились, поражали воображение примерно так же, как впечатляют нас сегодняшние небоскребы, верхушки которых при определенных минусах близорукости уже исчезают из поля зрения. С балконами этого общежития проводил свои знаменитые ракурсные фотоэксперименты Александр Родченко.

Жизнь, кровь, страсти – все бурлило, дискуссии – разгорались, будущее – конструировалось, чтобы затем снова и снова подвергаться очередной болезненной пересборке. «Как часто можно было увидеть во дворе беседующих об искусстве совсем молодых художников и старых, маститых, проживших большую часть своей жизни в прошлом веке. Как будоражил наше воображение Маяковский, когда он мчался большими шагами мимо нашего дома. Глядя на него тогда, я всегда вспоминал его строки «Версты улиц взмахами шагов мну». Величественной походкой проходил иногда по Мясницкой Луначарский», – пишет Лабас.

А ведь неподалеку, в одном из строений на Мясницкой, 13, располагался тоже, как и сама улица, претерпевший не одно переименование институт журналистики – первое журналистское учебное заведение в Советском Союзе, заархивированное затем в пыли истории. И в нем преподавал, конечно же, в том числе Анатолий Луначарский.

Но кстати, если вернуться к Маяковскому, то можно предположить, что в сердцах частых и регулярных пешеходов по зимней Мясницкой (по крайней мере тогда, когда зимы были еще снежными) или по Мясницкой после летнего ливня с особым резонансом отзовется другое его стихотворение: «Иду. / Мясницкая. / Ночь глуха. / Скачу трясогузкой с ухаба на ухаб. / Сзади с тележкой баба. / С вещами / на Ярославский / хлюпает по ухабам. / Сбивают ставшие в хвост на галоши; / то грузовик обдаст, то лошадь. / Балансируя / – четырехлетний навык! / – тащусь меж канавищ, / канав, / канавок…» И это еще не все сюжетные повороты, ведь затем упоминаются и падение в яму, и иные дорожно-транспортные происшествия «общемясницкого» масштаба, которые то затмеваются более важными вопросами глобальной новостной повестки, то вновь становятся актуальными.

Акварельные силуэты прохожих тают на солнце. Александр Лабас. Вечером в городе. Вторая половина 1920-х © Государственная Третьяковская галерея © Бескина-Лабас О.М. 2024

Это невыносимо пронзительный Лабас с его устремлениями века и человека. Помогающий почувствовать скорость прогресса, которая размывает любое многообразие цвета до бесцветья туманов. Испытать на себе невесомость полетов, ради которой можно рискнуть даже жизнью, как это и произошло у Лабаса. Кажется, примерно ту же невесомость ощущаешь и при прыжках из прошлого в будущее и обратно.

Тут и дирижабли, и аэропланы, и поезда – многие, как ни странно, в разрезе. Статичные фигуры пассажиров внутри всех этих несущихся вдаль машин. Кто-то спит, кто-то зачитывается газетой. Похоже, что в беспокойстве находится только затерявшаяся между ног чья-то маленькая собачка (про собачку на одной из картин невозможно не процитировать куратора выставки Ксению Новохатько). А еще тут есть потрясающий эскалатор в Московском метрополитене, по которому можно было добраться, наверное, до самого неба.

Реальность постоянно выходит за очерченные границы. Случайный велосипедист направляется куда-то буквально за пределы картины, исчезая под ее деревянной рамой. Сны наяву стучатся в окна спящего: «Я не всегда отчетливо мог понять, что я видел вокруг, а что – внутренним зрением; это было днем и ночью, я часто видел самые неожиданные и фантастические сны», – вспоминает Лабас.

И наконец, есть тут трамваи во всем своем многообразии. Один из них буквально захвачен толпой пассажиров, пытающихся пройти внутрь. Другой мчится среди тающих на солнце акварельных силуэтов прохожих. А еще один лишь угадывается вдали между домами, в той части улицы, которая была видна Лабасу из его мастерской на Мясницкой. Тот самый трамвай «А».

Раньше он не закольцовывался на Чистых прудах, а продолжал путь по Сретенскому бульвару. Потому что трамваи вопреки всему должны ходить по своим маршрутам, проложенным между явью, снами и воспоминаниями.