Григорий Заславский На прошлой неделе, среди прочего: в Доме союзов прошел очередной съезд Союза архитекторов; во всеуслышание было сказано о замораживании из-за кризиса 30% кинопроектов (из-за кризиса, которого еще нет!); в Большом театре начался фестиваль, посвященный 50-летию творческой деятельности Владимира Васильева и Екатерины Максимовой... На съезде избрали нового президента Союза архитекторов – Андрея Бокова (правда, вчера на официальном сайте союза президентом по-прежнему значился Юрий Гнедовский, который и сам хотел на покой, но все равно получил почетную должность почетного президента). Боков – известный человек, среди его проектов – Музей Вл. Маяковского и Литературный музей А.С.Пушкина, а также и новое здание ГМИИ им. А.С.Пушкина, с неизменным атриумом. Атриумы, судя по всему, его конек, поскольку сейчас такой же или чуть другой он спроектировал для нового здания Третьяковки.
Сегодня вечером в Большом состоится гала-концерт, посвященный полувековому юбилею творческой деятельности двух народных артистов СССР – Владимира Васильева и Екатерины Максимовой. А два дня назад начался небольшой фестиваль, в рамках которого, в частности, станцевали поставленный Васильевым балет «Анюта». Тут что интересно: Васильев ведь был руководителем Большого театра, потом его сняли, причем сделано это было жестко. И вот сейчас этот фестиваль, можно сказать, возвращает и Васильева, и Максимову в Большой. Это хорошо. Кому нужны плохие отношения, о которые кто-нибудь да споткнется?..
В субботу 75 лет исполнилось Александру Гельману. Вообще почти не заметили. Как же так? Да, в общем, нормально: пьесы его не идут, хотя, на мой взгляд, Доронина – хоть она и кляла на каждом шагу замеченные ею недостатки драматургии – сыграла в «Скамейке» одну из лучших своих ролей.
Между тем пьесы Гельмана для своего времени были очень даже важны, к слову, шли в русле тогдашних европейских традиций, поскольку производственная драма волновала (и искренне) публику не только страны победившего социализма. Похожие сюжеты – в смысле производства, правда, не социалистического, а капиталистического, – выводили и в ФРГ, и в Италии... Можно, конечно, сказать, что сюжеты у Гельмана были все больно уж сказочными – не в смысле завязок, а в смысле разрешения конфликтов: как бы то ни было, добро в его пьесах всегда побеждало зло. Или если не побеждало – оставляло надежду, что зло не останется безнаказанным, что добро победит... Но разве театр не должен давать такую надежду?
Гельману, конечно, повезло: в его пьесах сыграли лучшие актеры того времени. Ефремов, Калягин, Евстигнеев, Янковский, Джигарханян, Леонов, Доронина и Табаков, Ахеджакова, Покровская, Владимир Самойлов... Что касается правды, то Гельман, как, скажем, и Хейли, знал, о чем пишет. Знал, конечно, больше, но, скажем, его опыт жизни в гетто, с 41-го по 44-й тогда был театру и кино «неинтересен». А за сказочными финалами нельзя было скрыть главной мысли – о глубоких противоречиях между социалистической системой производства и нравственным выбором честного человека. Есть ли кто сегодня, кто пишет о том же, но «на новый лад»? Может, и есть. Но голос Гельмана был слышен, а их – не очень.
