0
1004
Газета Архивные материалы Печатная версия

01.01.2010 00:00:00

Чехов как климат

Тэги: чехов, погода, хандра


Начну не с Чехова, а с Шекспира.

Шекспир открыл рефлексию, до Шекспира средневековая Англия не знала ни угрызений совести и уж тем более мук самоанализа. Но вот грянул «Гамлет». Датский принц стал первым человеком нового времени, которому открылся мир тонких эмоций. Королева мать, по простоте души и грубости нравов тогдашней эпохи, действительно не ведала, что выйти замуж за королевского брата «не износив и башмаков», выйти вторично замуж сразу после смерти супруга – безнравственно. Что значит безнравственно? Для королевы этот вопрос был за пределами понимания. Почему принц разгневан тем, что на «свадебный стол пошел пирог с поминок»? Рефлексия сына поначалу кажется королеве вздором, она объясняет его обвинения ревностью, а потом – после подсказки муженька – страхом не получить корону, в том случае если королева родит наследника.

О том, что сыну всего лишь стыдно за поведение матери, королева абсолютно не в курсе.

Новый король тоже отмахнулся от гамлетовской досады, плакса!

Для него убийство монарха было скорее технической проблемой: где, когда, каким образом – ага! Влить яд в ухо спящего венценосца.

О том, что сей человек еще и его брат, для Клавдия было последним пунктом в списке деталей убийства. Это был мир прямых людей и прямых действий, ход поступков без оглядки. Этот мир вообще не умел оглядываться. Он выковал привычку переносить адскую физическую боль, но был беззащитен перед микробом стыда. Не знал он и зеркала как повода для пристальной самооценки. Отражение носило чисто косметический характер: подкрасить щеки свеклой, давнуть прыщик.

А Гамлет как раз был воплощением Зеркала, принцем рефлексий, которые, кстати, коренятся в латинском слове reflexus ≈ отражение.

Ни король, ни королева, ни датский двор не оценили опасности гамлетовской рефлективности, они не понимали, что с появлением принца наступило другое время, что самоанализ страшнее чумы, потому что, заразившись флюидами совести, человек сам убивает себя, сам.

Леонардо да Винчи первым придумал биологическое оружие, по его совету с помощью его же исполинской катапульты в осажденную крепость через стену перекидывался труп умершего от чумы, и крепость в ужасе распахивала ворота победителю. Нечто в таком же роде устроил Гамлет, использовав приезд труппы актеров и разыграв перед глазами короля и королевы сценку (Мышеловка) отравления некого короля Гонзаго. По сути, это была бомбардировка датского двора флюидами убийственной рефлексии. И атака блестяще удалась! Король дрогнул и бежал прочь из зала, за ним устремилась мать, но было поздно. Зараза проникла в души. Внезапно король ощутил чувство вины за убийство родного брата, а королева усовестилась той поспешности, с какой вышла замуж. Это для нас, людей нового времени, муки совести привычны, и мы научились гасить набеги воспаленного чувства, для людей Средневековья приступ стыда был катастрофическим, они не умели реагировать на прилив совестливости, который вел к тотальному разрушению тела и духа.

Корень слова «рефлексия» скрыт в латинском flectere, что значит сгибание, переход. А в свите «флекса» целая косматая гуща понятий: флексор – это сгибатель, мышца, что производит сгибание, флексура – это изгиб горной породы и кривизна кишки, наконец, флегмона – это воспаление (в том числе совести) и даже пресловутая флейта Гамлета тут же, рядом с флегмоной – простейший духовой инструмент пастухов, который Гамлет демонстрировал как символ тщетности игры на его человеческих чувствах в силу их непостижимой сложности.

Кстати, чайка у Чехова ≈ это скрытый парафраз гамлетовской флейты, знак тщетности.

Из этой чащи изгибов на прямоходящих людей Средневековья вылетел рой жал, облако спор, дождь уколов, который покрыл дух короля и душу королевы кровоточащими ранами ступора, шрамами размышлений, свищами анализа собственных мыслей и переживаний исполненных сомнений и колебаний.

В итоге гамлетизм прокатил по датскому двору дыханием чумы.

Зараженная стыдом королева, раненный чувством вины перед братом король, свихнувшийся Лаэрт, в конце концов, весь датский мир рухнул как карточный домик от дуновения чумы. Прямоходящие люди, став копией Гамлета, покончили жизнь самоубийством. Все развязки трагедии в той или иной форме есть акты суицида, и смерть королевы, выпившей яд по ошибке, и гибель короля. А раньше всех наложила на себя руки Офелия. Она, святая душа, была первой жертвой эпидемии рефлексии и не вынесла даже начальных проблесков душевных переживаний.

Заражение рефлексией грубых людей, цепная реакция гамлетизма ≈ вот смысл пьесы Шекспира, где Гамлет первый человек Возрождения, чей серебряный плащ на берегу моря до сих пор бьет в наши глаза лучом вдохновенной чумы.

Чехов в России стал тем же, чем стал Шекспир для старой Англии – он открыл русскую хандру.

До Чехова хандра считалась копией сплина, а причиной сплина слыла болезнь селезенки (английское spleen ≈ селезенка), и потому приступы тоски, хандры, плохое настроение, депрессию и прочие сумерки души начинали лечить как сбой в токе желчи, как обычный недуг тела.

Если открыть четырехтомный Словарь русского языка и заглянуть в словарную статью «сплин» – (устар.), уныние, хандра – то мы обнаружим, что она проиллюстрирована фразой из Лермонтова, из «Героя нашего времени»: «Вы дичитесь всех так, что ни на что не похоже.

Я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин». Так обращается Печорин к княжне Мери.

Тут сплин еще понимается абсолютно в английском духе как болезнь селезенки.

Что ж, дух гостиной (т.е. светская атмосфера) разгонит вашу печаль.

Если заглянуть в словарную статью «хандра», то мы наткнемся на фразу из Пушкина: «На Потемкина часто находила хандра. Он по целым суткам сидел один, никого к себе не пуская и в совершенном бездействии».

Пушкин понимает «хандру» всего лишь как мрачность, желание одиночества и нежелание общаться.

Чехов понимает под хандрой уже все мироощущение России.

Его хандра ≈ это вселенская тоска, то есть хандра, которая еще и начала хандрить.

И статью «хандрить» филологи украшают закономерной цитатой из Чехова, из «Попрыгуньи»: «Рябовский думал о том, что он уже выдохся и потерял талант, что все на этом свете условно, относительно и глупо. Одним словом, он был не в духе и хандрил».

Как стремительно развивается комбинаторное дерево чеховских смыслов, тоска ≈ это реакция на условность мироустройства, глупость и относительность «этого света». Хандрить ≈ значит быть живым, иначе ты сплошная бесчувственность, бревно. Каждый, кто чуток, неминуемо впадает в тоску, потому жизнь вокруг беспросветно глупа, условна, пуста и уже потому тотально трагична.

Чехов придал хандре воистину русский масштаб.

После Чехова над Россией стоят сплошные сумерки, даже в самый солнечный день от тоски нет спасения.

«Чайка» – это отраженный «Гамлет», цель Чехова та же – сделать российской березе и прочим поленьям прививку рефлексии. В роли гиперболоида обжига выступает молодой Треплев, который подобно датскому принцу устраивает свою Мышеловку, ставит таинственную пьесу в пьесе с единственной исполнительницей в главной роли. Роль этой русской Офелии – продемонстрировать матери-актрисе и ее любовнику-писателю новый уровень чувствований. Бросить с подмостков: господа, вы безнадежно устарели, ваши представления об искусстве и жизни мертвечина┘ Что ж, наш русский Гамлет поначалу попадает в цель, Мышеловка сработала: мать, увидев прелестную Офелию, с досадой понимает, как же она стара, а писатель, озаренный обликом юной актрисы, пытается бунтовать: дай мне свободу, умоляет он свою королеву. Но Чехов не был бы Чеховым, если бы не обратил жало самоубийственной рефлексии против героя, в итоге именно Треплев уходит из жизни.

Гиперболоид Чехова обстрелял спорами хандры все уголки русской души. До него русская литература понимала хандру всего лишь как настроение, сбой, черную полоску┘ Чехов открыл новое измерение хандры – увы, господа, это погода всей нашей жизни. Хандра превратилась в сумерки («В сумерках» – так назывался первый сборник рассказов Чехова), которые распахнулись печальным пернатым крылом дождливой пасмурности над бесконечным пространством. И как на этом фоне пронзительны огоньки чеховских усадеб, какими алмазами горечи врезаны в нашу память слова чеховских персонажей: терпи, дядя Ваня┘ мы будем работать┘ мы умрем, и нас посетят сновиденья,┘

Чехов в состоянии тоски решился на беспрецедентные темы, сюжеты и мысли, например, вышучивать беременность, на что легко идет его Шарлотта из «Вишневого сада». Помните?

В четвертом, заключительном действии чревовещательница Шарлотта «берет узел, похожий на свёрнутого ребенка» (Именно так написано в ремарке у Чехова!) и начинает его баюкать на два голоса:

«Мой ребёночек, бай, бай┘

Слышится плач ребёнка: уа, уа!..

Замолчи, мой хороший, мой милый мальчик.

Уа!┘уа!

Мне тебя так жалко! (бросает узел на место) и т.д.»

Зловещая пародия на роды подана в ключе смеха, и тот факт, что смех уцелел даже в таком жутком контексте, и есть тайна установки Чехова на комизм своей комедии «Вишнёвый сад», где вышучиваются сексуальные отношения между людьми. На такое не решился ни один из наших главных классиков, – ни Толстой, ни Достоевский.

До Чехова русский мир был средневековым миром прямоходящих людей, Чехов согнул прямое в кольцо – у Пушкина рефлексия принадлежит только автору, которую Пушкин держит в себе, как держит раскаленную добела плазму мощное магнитное поле. Ни один из героев поэта, даже Онегин, даже Татьяна, не знает рефлексии, они сожалеют, – да, любят, – да, испытывают стыд, – да, но не рефлексируют, не тоскуют, не ломают пальцы, не стесняются (а это главное психологическое открытие Чехова, до него стеснялись только низкого чина, ранга, а у Чехова стесняются судьбы!), не воют на Луну по поводу сделанного, и тем более не сделанного, а только лишь намеченного.

Бодрое мироздание Пушкина не знает тоски. Оно скачет галопом на всех сорока ногах.

Мироощущение Достоевского, как ни странно, тоже лишено чеховских нот хандры и сплина (как, впрочем, и у Чехова не найти достоевщины). Мир устроен неправильно, в гневе восклицает Федор Михайлович. Чехов более страшен в своих выводах: мир устроен глупо, все относительно и давно выдохлось. Из иудейских пророков он ближе всех к Экклезиасту, который неустанно повторял с меланхолией сладкой горечи: все суета сует и всяческая суета┘

Однажды Розанов заметил о Гоголе, что «Гоголь отвинтил какой-то винт внутри русского корабля, после чего┘ началось потопление России».

Перефразируя Розанова, можно сказать, что Чехов лишил прежнего вкуса все плоды жизни, изменил взятый Пушкиным темперамент отечества, отменил солнечную погоду, распахнул вид на сумерки, которые шире России, и что же?

Мы ничего не простим Достоевскому, мы освистаем даже Толстого, мы отшатнемся от Гоголя, только Чехову мы все прощаем, потому что его гений бесконечно правдив и узнаваем, смех горек, сумерки глубоки, дамы бесполы, собаки душевны, волчицы стары, сад не плодоносит. Как одинокий черный монах вихрем проносится чеховский дух из Палестинских пустынь над морем у Ялты, чтобы промчаться молча сквозь русские сумерки, слегка качнуть ель, обронить лист, вспугнуть зайца и никому не ответить, как не отвечают человеку никогда ни погода, ни небо, ни география, ни климат.

Благодаря Чехову мы наконец поняли, что устали.


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


«Омикрон» поможет реформе «Яблока»

«Омикрон» поможет реформе «Яблока»

Дарья Гармоненко

Партия Григория Явлинского отменила концептуальный съезд

0
1826
Лавров и Блинкен провели уточняющие переговоры

Лавров и Блинкен провели уточняющие переговоры

Геннадий Петров

Глава МИД РФ и госдепа США обсудили подготовку письменных ответов на российские предложения

0
2855
Goldman Sachs видит у российского нефтегаза большие перспективы

Goldman Sachs видит у российского нефтегаза большие перспективы

Татьяна Астафьева

Дивидендная доходность ценных бумах отечественных компаний будет высокой, «Роснефть» - в фаворитах инвестбанка

0
2002
КПРФ приоткрыла часть плана "Б" по Украине

КПРФ приоткрыла часть плана "Б" по Украине

Иван Родин

Госдума потянет с обсуждением призыва о признании Россией ДНР и ЛНР

0
3932

Другие новости

Загрузка...