Скорбные элегии Гулливера

ОГЛЯДЫВАЯСЬ в прошлое, мы, естественно, хотим увидеть вместо масок живые лица, а вместо бесплотных образов - подлинных людей. Подобно тому как в романе Милана Кундеры "Бессмертие" разговаривают вневременные Гете и Хемингуэй, мы пытаемся сдуть с "великих" вековую пыль и завязать с ними задушевный разговор. Но эксперименты максимального приближения к личности той или иной исторической фигуры весьма опасны. И дело не только в том, что в таком случае неизбежны фактические ошибки, пристрастные оценки и новые биографические мифы. Подобная исследовательская встреча может обернуться не восхищением, а разочарованием.

Ощущение разочарования и некоторого недоумения возникает и при чтении писем Джонатана Свифта, в которых этот ироничный острослов представляется нам тоскующим, слабым, больным человеком. Тот, кто свою жизнь мыслил как борьбу и умело уязвлял политических противников, оказался бессильным перед уединением и глушью родной Ирландии. Отъезд из Лондона в 1714 г., неизбежный после поражения партии тори, отравил и сломил его жизнь так же, как когда-то немилость Августа и изгнание из Рима сломили Овидия. После этого рокового года переписка Свифта со своими друзьями перестает быть шуточной, наполненной литературной игрой. Это своего рода "скорбные элегии" и "письма с Понта" XVIII века, написанные по всем канонам жанра. Мы читаем послания человека, который ощущает себя живущим на краю света и для которого каждый день - это лишь прибавление физических и душевных страданий без проблеска надежды.

Свифт словно бы разделил свою жизнь на "до" и "после", провел границу своего "звездного часа". "Лучшую и самую прекрасную часть своей жизни я провел в Англии - там я завел друзей, там же оставил свои желания. Я навек осужден на жизнь в другой стране..." - пишет он в письме Джону Гею в январе 1723 г. И всюду он говорит о ненависти к миру, к которому он все больше и больше, по его словам, становится непригоден. Люди и окружающий быт, где нет ни друзей, ни близких, не просто тяготят, а ненавистны ему. О политике он высказывается с презрением. Но очевидно, что существование вне общественного корабля вызывает у него яростную боль и мысль о потере себя. Именно политика в первую очередь давала ему волю к жизни и действию. Литературное творчество, хотя и обеспечило ему среди потомков бессмертие, не стало для него самого ни спасением, ни его миром, ни его философией.

Разговор с адресатами сопровождается у Свифта горькой иронией и рассуждениями о стихах и литературных замыслах, анекдотами самого разного свойства и латинскими цитатами. Но никакая стилистика не может скрыть неимоверной тоски, прочитываемой в каждом письме. Да он и не пытается ее скрыть. Она сама становится стилем, сюжетом, темой, моралью его посланий. Эта тоска - ключ ко всему написанному им до того момента, когда болезнь и беспамятство овладели им окончательно. Пусть письма не способны открыть нам и десятой части души Свифта, но они могут указать нам причину появления на свет одной из самых невероятных в истории мировой литературы антиутопий - четвертой книги "Путешествий Гулливера".

Этому сборнику писем скорее всего очень трудно будет найти своего читателя, поскольку они потребуют больших душевных сил и терпения. Читая Свифта, неизбежно приходится искать "лекарство" от Свифта. И лишь осознание парадоксальности его жизненного опыта может спасти нас от его, свифтовских, истин, которые он открыл, рассуждая о человеческой природе, старости, смерти, вере и дружбе.