Мацуев обошел Спивакова

Страстная игра Дениса Мацуева.
Фото Натальи Преображенской (НГ-фото)

Составив программу концерта в Зале имени Чайковского из двух хрестоматийных сочинений – Третьего фортепианного концерта и «Симфонических танцев» Рахманинова, дирекция Московской филармонии и сами музыканты шли на серьезный риск: эти опусы у всех на слуху, слушатели помнят их замечательные трактовки – к примеру, запись «Симфонических танцев» под управлением Евгения Светланова (возможно, лучшую в его наследии) или же исполнения Третьего концерта (начиная с записей самого автора и заканчивая московскими гастролями Питера Донохоу в середине 80-х). Однако имена Дениса Мацуева и Владимира Спивакова на афише гарантировали не только аншлаг (лишний билетик спрашивали за квартал!), но и присущий этим артистам свежий взгляд на классику.

Так и произошло, однако результаты новых прочтений оказались весьма несхожи.

В Третьем концерте сразу бросилось в глаза отсутствие ложного пафоса и многозначительности, простота и точность исполнения (это касается и солиста, и оркестра, аккомпанировавшего в начале опуса предельно сдержанно). Но постепенно стало ясно: на первый план выходит стихия игры, состязательности, которая и составляет суть жанра концерта: Спиваков и Мацуев подчеркивали все переклички-имитации, «перетекания» тем от солиста к оркестру и обратно, контрасты и сдвиги. В этом смысле сочинение прозвучало действительно свежо (в частности, в самой оркестровой ткани неожиданно высветились несколько соло второго плана, ранее остававшиеся в тени). Истинным лидером, «мотором» этого соревнования, безусловно, был Мацуев, который соединяет юношеский азарт со зрелостью истинного мастера. К тому же его игра оставляет ощущение импровизации, сиюминутного рождения музыки. Здесь сказывается природный импровизационный дар пианиста, ярко продемонстрированный им в джазовых опытах. Об уровне его мастерства и техники не стоит и говорить – и то и другое общепризнано и не нуждается в комментариях. (Единственный огрех, обративший на себя внимание, – злоупотребление правой педалью в громких эпизодах, приводившее к излишнему гулу; впрочем, причиной был, разумеется, перехлест темперамента, а не технические изъяны.)

Любовь москвичей к Мацуеву выразилась в таком количестве цветов, что они скрыли в конце концов фигуру музыканта от публики целиком.

Во втором отделении Владимир Спиваков попытался перенести те же принципы интерпретации на партитуру «Симфонических танцев». Его трактовка была подчеркнуто эстетской, избегающей всяческого трагизма и философии. В словосочетании «Симфонические танцы» дирижер сделал явный акцент на втором слове, нередко и сам пританцовывая то в движении вальса, то в горячих испанских ритмах. Сочинение предстало своего рода концертом для оркестра, который вместе с маэстро буквально купался в гениальной музыке, любуясь и наслаждаясь каждым моментом звучания в отдельности. Однако нередко при этом «вкусные» соло (особенно у меди и ударных) становились самоцелью, выбиваясь из общего баланса. Были и куда более серьезные потери: прежде всего во многом распалась цельность произведения, ослаб его драматургический «каркас», исчезло щемящее чувство рахманиновской тоски и ностальгии, и словно бы лишним стал пронизывающий всю пьесу символ предчувствия смерти – средневековый напев «Dies irae» («День гнева»).

Впрочем, будем справедливы: подобное прочтение скорее всего вызвано желанием противостоять укоренившейся традиции трагического, даже несколько надрывного исполнения одного из последних творений Рахманинова. И в этом смысле интерпретация такого крупного музыканта, как Спиваков, несмотря на все нестыковки и противоречия, заслуживает интереса и внимания.