Ольга Галахова
Учитель географии поначалу гораздо выше учеников, но постепенно пропорции меняются.
Фото Александры Торгушниковой с сайта www.mxat.ru
Написанный в 1970-х роман Саши Соколова «Школа для дураков» в новом веке претерпел немало интерпретаций на театральной сцене, в основном к нему обращались небольшие экспериментальные труппы. Новый же спектакль появился уже в МХТ им. Чехова. Над постановкой работал режиссер Денис Азаров.
Спектакль начинается до начала спектакля. Актер Артем Быстров, он же главное действующее лицо, обозначенное как Ученик такой-то, перед занавесом, на котором разбросаны разнокалиберные самопальные звезды, вырезанные и наклеенные на ткань, просит отключить мобильники и не фотографировать. Казалось бы, стандарт этикета любого театра. Однако в данном случае не только. Актер смягчает запрет и предлагает публике прямо сейчас сфотографировать его, и он даже готов попозировать. В доли секунды ему хочется и по-детски добрать славы в не щедро отведенное ему время, и принять разные позы в этой урезанной фотосессии. Артем Быстров остроумно, органично заводит свой разговор с залом Малой сцены.
В своеобразном прологе устанавливается граница, на которой балансируют в спектакле все его участники. То и дело они будут подмигивать зрителю, как сообщнику своих проделок, как будто и мы приняты на курс школы для дураков. И мне тоже один раз подмигнет актер Али Мурзин. Вот и славно, прошла курс молодого бойца, фейсконтроль спецшколы. Другие Ученики из этой компании – актеры Владимир Кузнецов и Артем Панчик – еще и с резвым детским азартом, например, подтягивали героя, чтобы тот смог дотянуться и поцеловать учительницу. Надо же помочь реализовать мечту другу. Они на сцене все время заняты делом.
Кто бы ни ставил прозу Саши Соколова – путь один: вариации на тему, к которой легко подключается опыт личных переживаний и воспоминаний: школа, компания мальчишек-сорванцов, любимый учитель, родители, первая влюбленность, первое переживание смерти, утраты.
По этому пути, работая над «Школой для дураков», шел Андрей Могучий в «Формальном театре» в 2000 году. По этой же дорожке спустя 25 лет пошел и Денис Азаров, режиссер спектакля в МХТ им. А.П. Чехова.
Дух ностальгии по детству как колыбели беззаботного существования, поэтического восприятия мира и радостной игры, естественно преображающей неприметный двор или стандартный дачный поселок, электричку с прокуренным тамбуром, как способности удивляться всему вокруг, – все оттенки этих интонаций роднят питерскую и московскую версии.
Худой и высокий учитель географии Норвегов (Алексей Гнилицкий), любимый детьми спецшколы, у мхатовцев не просто высокий: дети ему до колена. С годами масштаб пропорций приходит в соответствие. С годами у каждого большое вдруг становится малым, а высокое – низким. Но сейчас, в их детстве, – другие объемы, другие соответствия масштабов.
Когда умрет их учитель, то в гробу окажется большой глобус, – такова картинка памяти героя.
Мир вокруг таит поводы для игры. И поход мальчика с мамой в зимний день на могилу бабушки оборачивается диалогом с надгробием, вместо постамента – Ангел, но этот Ангел какой-то совсем свой – остроумная, стилистически выверенная актерская работа Кирилла Трубецкого. Словно в школьном любительском спектакле на эту роль выбрали пухлого мальчика с кудряшками, надели на него белый балахон и пришили после уроков крылья. Горестный настрой матери затушеван реакциями Ангела, который понимает героя. Когда мать скорбит, Ангел подпирает голову рукой и всем видом показывает, что знает наперед жалобы скорбящих. Он слегка устал от своей работы на надгробном постаменте.
Эта разнообразная игра в спектакле – нечто большее, чем расширение театральности. Через разнообразные приемы и актерские находки создатели спектакля присваивают прозу Саши Соколова. Автор осознанно запутывает читателя. Только ты поверил, что все было на самом деле, как тебя ждет разочарование, мол, а может, этого вовсе и не случалось. Да и герой болен биполярным расстройством, и эта биполярность смещает границу между вымыслом и реальностью. А где же правда?
Правда в тексте, в котором писательский труд уравнивается в правах с биполярным существованием. И эту двойственность литературы Саши Соколова режиссер переводит на сценический язык с помощью игры с реальностью, с театральной условностью.
Школьная доска во весь периметр сцены, видеопроекции лесов, мимо которых проносится электричка анимации, когда доска превращается в экран, – таково сценическое пространство (художник Алексей Трегубов), в котором живут мальчишки школы дураков. В их смешных затеях таится доверчивая нежность, какая-то щемящая теплота, потому что помимо почти тюзовского умиления сквозит печальная тревога потери рая, которая даст знать о себе. Проекция судьбы героя разрешится в сцене медицинского насилия. Голый человек с пепельными волосами поливается доктором из шланга водой. Это истязание над беспомощным видится не только актом жестокого надругательства над невинным, но исходом жизни, в которой мальчик из школы дураков распинается. Он жертва, но и жертвует собой: другой иным быть не может.
Андрей Битов в предисловии к первому изданию романа «Школа для дураков» писал о типе героя прозы Саши Соколова: «Этот человек – вечный школьник первой ступени, идиот, дебил, поэт, безгрешный житель рая».
Мир оказывается злым и беспощадным к невинным созерцателям просто потому, что они не могут стать другими и гибнут.
