Елизавета Авдошина
Режиссер делает ставку на неповторимую актерскую природу Евгения Ткачука (на первом плане). Фото агентства «Москва»
Самая известная театральная трилогия Андрея Кончаловского на сцене Театра Моссовета – чеховская – в сумме уже 15 лет пользуется успехом. Несколько лет назад режиссер предпринял попытку обратиться к комедийному наследию Шекспира, однако «Укрощение строптивой» сложно было назвать удачей. В нынешнем сезоне не знающий творческой устали мастер, давно вошедший в возраст патриарха, обратился к трагедии «Макбет» – и не прогадал.
Режиссер свежих «Хроник русской революции», получивших несколько скандальную славу по части исторического соответствия, намеренно погружается в глубь времен. Несмотря на выраженный мелодраматизм сериала, Андрей Кончаловский словно напоминает зрителям уже самим выбором материала для кино об одном из самых хаотичных и кровавых периодов истории. Кажется, с той же интенцией кинорежиссер перемежает работу за камерой с работой на театральной сцене. Сегодня – время правильно услышать предзнаменования эпохи, чтобы не совершить роковую ошибку. И шекспировский «Макбет» тоже об этом. Из «Хроник…» в новую работу режиссера перешел и главный исполнитель: оценив неповторимую актерскую природу Евгения Ткачука, которому он отдал роль самого Ленина на экране, Кончаловский пригласил его на роль мятежного Макбета – разбираться с феноменом власти с иного ракурса.
В своем предуведомлении к постановке режиссер особенно прочувствованно пишет: «Я все время волнуюсь о том, насколько мы можем быть соразмерны гению Шекспира. Это огромная величина… стеклянная пирамида, по которой ползешь к вершине и все время сползаешь вниз, потому что она стеклянная».
Одна из самых аллегорических шекспировских пьес на самом деле сегодня на сцене чаще всего звучит либо архаично, либо избыточно гротескно. Кончаловский, несмотря на приверженность в силу личного вкуса театру размеренной исторической стилизации (такой и его «Макбет»), в этот раз резко опрокидывает ожидания зрителей. История о военачальнике Макбете, который заражается ненасытной жаждой власти, неожиданно разворачивается на Кавказе. Дункан (Александр Бобровский), чье место он намерен занять, становится князем, предводителем кавказских горцев. Никакой Шотландии, никаких королей. Все герои одеты сообразно новой культурной принадлежности: папахи, черкески, в руках – кинжалы, а высокий прием проходит на восточном ковре.
Художник по костюмам Тамара Эшба кинематографически детально создает колорит образов через исторически выверенные костюмы (ее внимательная, подробная работа украсила и постановку театра «Щастье!» про времена НЭПа). Сценография Сергея Австриевских отличается заостренным реализмом. Пространство сцены геометрически обрамлено уходящими ввысь стенами жилища Макбета – кавказского дома из камня горной породы. Стены словно сдавливают пространство, несмотря на устойчивость и тяжесть деревянных дверей, «вбрасывающих» на сцену косые лучи света из проема в проем. Так происходит главная перемена света и тени в этом сумрачном, затуманенном пространстве (художник по свету – Нарек Туманян). И ведьминский котел трех пророчиц к Макбету спускается в клубе дыма из колосников, и леди Макбет настоящим огнем из свечи сжигает письмо супруга о заговоре. Лаконичные театральные эффекты напоминают атмосферу древнего сказания.
Собственно, главный ответ, почему действие английской трагедии переместилось на Кавказ, в культуру, известную своей страстностью, вневременной принципиальностью и порой архаикой родоплеменных устоев (здесь, конечно, акцент сделан на родственные связи между Макбетом и Дунканом), а также скоростью на кровавую расправу, в этом и заключается. Чем дальше от условной средневековой Шотландии, которую мы представляем достаточно смутно или «по учебнику», тем большую достоверность приобретает сюжет. Ведь, как говорит персонаж другой трагедии английского барда: «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?» И, надо отметить, новая призма ложится на хрестоматийный текст (предварительно редуцированный) практически без изъянов, разве что легендарный «оживший» Бирнамский лес, который будет грозить гибелью Макбету по пророчеству, останется книжной условностью.
При всей витиеватой этнографии в замысле на сцене кавказский стиль с легким акцентом и акцентированными актерскими жестами ничуть не кажется вычурным. И Кончаловскому удалось уложить заново раскрашенную фабулу в лаконичную и прозрачную историю о пожирающем человека у власти страхе, слабости сделать нравственный выбор и признать свои ошибки. Что касается формы, то в этом помогает воздушный и прозрачный, без лишней словесной вязи перевод Бориса Пастернака, а также упругий и короткий хронометраж, – спектакль длится всего час сорок без антракта. Так что зритель буквально не успевает опомниться, как из уверенного в себе, принимающего уважение и почет человека Макбет перерождается в боящегося собственной тени загнанного кровопийцу.
Все содержание в спектакле ложится на плечи Евгения Ткачука – и актер с ним блестяще справляется. Леди Макбет в исполнении Юлии Высоцкой лишь оттеняет главного героя, она запускает маховик насилия, в нужное время и в нужном месте подзуживая супруга не отступаться от темной мысли – убрать с дороги соперника. Вскоре их становится без счета и каждая следующая жертва для Макбета будет не только препятствием на пути к жезлу власти, а скорее устранением разоблачения предыдущего убийства. Для Макбета Евгения Ткачука это становится смертельной игрой на выбывание, где он сам запутывается быстрее, чем успевает собрать плоды нового приобретенного статуса.
Кряжистый и приземистый – во всех смыслах земной герой Ткачука обладает его витальностью. Тут и в папахе, и без рубашки с крестом – все ракурсы хороши. Жизнелюбие в круговороте преступлений безвозвратно утекает сквозь пальцы, оставляя иссохший под гнетом страха ум болезненно блуждать. Его Макбет быстро начинает чувствовать, «как престол непрочен», и не может укрепиться, если «погрузился в кровь, как в реку». Ведь, «чрез эту кровь назад вернуться вброд труднее, чем по ней пройти вперед». И каждый новый виток преступления все больше засасывает его в свой круговорот, хотя еще в самом начале он готов был отступиться от черты, из-за которой нет выхода.
В финале, как в истинной трагедии, нет единой краски – Евгений Ткачук создает такого трепещущего чувствами героя на пороге духовного прозрения, что долгожданной для него избавительной смерти под ранящие интонации живого дудука – невозможно не сочувствовать.
